То, как он чувствует себя, то, что происходит в его голове, – все это воздействие чертовой аномалии! Но этот лысый хрыч снова с ними, он начал отвечать на их вопросы, а значит – они во всем разберутся. Найдут выход. А Олеся… Она ведь медик. Поэтому может спокойно… делать все это. И вообще-то она права: чтобы найти выход, им нужно научиться выживать здесь.
Наконец-то покинув двадцать четвертую квартиру, Семен хотел перевести дух, но не успел. Дверь тамбура распахнулась, и в нее просунулась Алла Егоровна. С обильно обсыпанным пудрой и румянами лицом она походила на окровавленного призрака.
– Ой, Семен? – дребезжание нарочито высокого старческого голоса вызвало новый приступ дурноты. – А я думала… – она запнулась, пожевала губами. – Можно попросить вас о помощи? Мне надо бы этот мусор выбросить, а там… Мусоропровод что-то не открывается…
Семен покорно принял пакет из морщинистых рук с облезшим маникюром. Хлопочкины сдали еще сильнее, чем он. И он будет помогать им, потому что…
Узел пакета, который Семен сжал в ладони, стал влажным.
Не дослушав благодарности Аллы Егоровны, Семен выскользнул из тамбура, но на лестнице не стало ни просторнее, ни свежее.
Вырвав из кармана зажигалку, Семен привалился к стене у бывшего лифта и сделал не меньше десятка щелчков. Теперь крышечка открывалась и закрывалась хуже, чем раньше. Издаваемый ею звук потускнел, как и металл корпуса.
Пакет Аллы Егоровны оттягивал руку. Какого черта она вообще собирает этот долбаный мусор? Почему не вышвырнет консервные банки в окно? Какая здесь разница, где именно они будут валяться?!
В приступе бессильной злобы – на Аллу Егоровну, на самого себя, на все это безумие, которое вообще не должно существовать, – Семен подскочил к дверям соседнего тамбура, рванул на себя и что было силы зашвырнул пакет внутрь. Ударившись о дверь опустевшей двадцать первой квартиры, тот с грохотом приземлился на пол. Тонкий полиэтилен лопнул, и пустые консервные банки раскатились в разные стороны.
Семен вдруг вспомнил об Ангелине, которая может споткнуться о них в темноте, но тут же одернул себя. Во-первых, они так ни разу ее и не видели. Стучали, но к двери она больше не подходила. Она либо тоже ушла наружу, либо заперлась у себя в квартире и…
Перед глазами до сих пор стояло подозрительно искривленное лицо Ангелины в тот момент, когда он предложил принести ей воды.
– Жирная сука! – процедил сквозь зубы Семен и захлопнул дверь в тамбур.
Пусть пока что он слишком слаб, чтобы выпотрошить птеродактиля (
Забыв о выпадающих волосах, Семен провел по голове обеими руками.
Нет… Конечно же нет… Только не после того, как он испортил единственное, что могло их здесь утешить…
Желваки на высохшем лице ходили туда-сюда, двигая челюсть. Потемневшие, но крепкие зубы привычно пережевывали сырое мясо. Олесины зубы тоже справлялись. Они с Толенькой сидели на полу в его пустой кухне, скрестив ноги по-турецки. Единственная мебель – тумба с мойкой и ряд покосившихся шкафчиков вдоль стены – была укутана толстым слоем песчанистой пыли, напоминающей сугробы. Такая же серая взвесь копилась по углам. На веревках, натянутых над их головами, висели только что нарезанные полосы мяса. Толенька сказал, что они завялятся.
Скользкие волокна мяса сминались, сочились кровью, и только потом начинали поддаваться, рассекались зубами. Вкус… Олеся не смогла бы описать его. Он не был ни противным, ни приятным. Не был похож ни на что. Но она уже знала его.
Это произошло вчера, когда Олеся снова бродила снаружи одна. Она выходила с утра, нашла немного грибов, вернулась, а потом ушла снова. Тянуло наружу. Хотелось двигаться. Хотелось слушать тишину. Хотелось… не видеть Семена. Особенно после того, что между ними было.
