Хлопочкин открыл глаза. Взгляд упал на приоткрытую дверь. Похоже, за ней было светлее. Он уверенно выпрямился и прошлепал босыми ногами к выходу из спальни.
Так и есть, в зале горел свет. Жиденький, как от двадцатипятиваттной лампы накаливания. Он-то думал, что такие уже и не выпускают. В самом деле, вечно Алла находит какую-то дрянь!
Жена стояла тут же, перед зеркалом в широкой декоративной раме. Пожелтевший ворот ночнушки съехал с одного плеча, но она не спешила поправлять его – была слишком занята макияжем.
– Вить? – заметив мужа, Алла повернулась к нему. Блеклые старческие глаза смотрели на Виктора Ивановича из-под неестественно черных бровей и ресниц, густо облепленных комками туши. – Не спится?
– Тебе, я смотрю, тоже, – процедил Хлопочкин, окидывая жену взглядом. Ее тонкие ноги, торчащие из-под подола сорочки с порванным кружевом, были обуты в очередные «выходные» туфли на высоком каблуке, которые Аллочка не носила уже лет пять.
– Алла, ты что делаешь? – спросил Виктор Иванович, маскируя растущую злость за вкрадчивыми интонациями.
– Да вот подкраситься немного решила… – Жена вновь повернулась к зеркалу и принялась возить щеточкой с тушью по слипшимся ресницам. – А то что-то совсем бледная…
Разумеется, он помнил. Такое не забудешь, это не шуточки!
А потом становилось только хуже. Кажется, он старался не замечать, но…
Хлопочкин снова воззрился на жену: растрепанную, в несвежей сорочке, покачивающуюся на слишком высоких каблуках, с уродливыми черными кляксами на лице. Разумеется, соседи обращали внимание на ее странности. А если они увидят ее такой…
– Алла, приведи себя в порядок.
Аллочка непонимающе уставилась на него.
– Тебе не нравится?
– Не нравится? – гнев продолжал давить изнутри; Хлопочкин чувствовал себя неисправным паровым котлом. – Не нравится?! – Плохо сваренный шов разошелся, и кипящий пар ударил наружу. – Да ты посмотри на себя, е-мое! На кого ты похожа? Чучело огородное!
Размалеванные глаза Аллочки расширились, но наполнившие их слезы больше не трогали Хлопочкина.
Хватит. Всю жизнь над ней трясся, и вот к чему это привело!
– Дожила до слабоумия! – Теперь Виктор Иванович не стеснялся в выражениях.
Ему стоило бы гораздо раньше начать резать правду-матку, и в первую очередь – самому себе! Может, тогда успел бы спохватиться вовремя, отвести ее к врачу…
Помутневший взгляд заскользил по залу, прочь от скорчившейся в беззвучном рыдании Аллочки, и остановился на идеально ровной пирамиде из консервов, выложенной на полке над диваном.
– Что это?
Что-то ведь там было… Что-то другое… То ли фигурки, то ли какие-то книги – Виктор Иванович вспомнить не смог. Тонкий, как пыль, серый песок, присыпавший полку под консервами и спинку дивана, сбивал с толку. Откуда он здесь?
– Что это?! – прикрикнул он на жену, но вместо ответа Аллочка разразилась громкими всхлипами и бросилась к дверям. Виктор Иванович преградил ей путь.
– Успокойся! Прекрати сейчас же!
– Пусти! – взвизгнула Аллочка сквозь слезы и впервые за все сорок лет совместной жизни ударила его. Тычок сухоньким кулачком пришелся точно в центр груди. Пробудил воспоминания об обезвреженной мине.
Виктор Иванович, разумеется, тоже никогда прежде не поднимал на жену руку. И тем страннее (
– В интернат сдам! Раз человеческого языка больше не понимаешь!
Прижав руки к щеке, Аллочка все-таки выскользнула из зала, неровно цокая каблуками.
– Дура старая! – рявкнул ей вслед Хлопочкин. В ответ хлопнула дверь и раздался щелчок задвижки.
Когда Аллочка скрылась в туалете, Виктор Иванович постепенно успокоился. Его горящий взгляд померк, обратившись куда-то внутрь. Теперь он слушал то, что предназначалось ему одному.
Хлопочкин встал на диван, задрал растянутый низ майки и, как в мешок, сложил в него консервы с полки. Со своей ношей он двинулся обратно в спальню. Внутренний голос подсказывал, что некоторое время придется переждать.
Аллочка, запершаяся в туалете, не издавала ни звука. Свет она не включила, но можно было обойтись и без него. В кромешной тьме она приложила ладонь со скрюченными пальцами к щеке и провела вниз. А потом еще. И еще…
Море белизны. Море черноты.
Олеся проснулась в нигде.
