"В то время и нормальным-то людям работы не доставалось, ни то что всякой сволочи, которой во все времена априори является молодёжь", – напишет Алина Подсолнухова в своём дневнике 20 лет спустя. Самая остросюжетная "тетрадь" из "романа в дневниках" "Обрушенная жизнь". В качестве иллюстраций использованы два фото из личного архива автора книги.
Я находилась в организации с синими, облупившимися стенами. И вдруг у меня началась рвота! За какие-то несколько минут из глотки вышел весь мой желудочно-кишечный тракт, а самым последним – кишечник в вишнёвой венозной крови. И я подумала: как же я теперь смогу жить без своей пищеварительной системы?
…Я проснулась. Какие же страшные у меня сны, – как и моя жизнь! Когда я оканчивала школу, то говорила себе перед засыпанием: пусть мне сегодня приснится что-нибудь ужасное, чтобы проснуться, понять, что это сон и обрадоваться!
Первый месяц года – всё! Ушёл в историю «сказочный месяц» январь. «Мы теряем лета наши, как звук».1
Я начинаю очередную тетрадь. Я накупила их ещё в 1992 году в «Детском мире». «Канцелярский маньяк», говорила про меня Ириночка, эта благовоспитанная хамка.
А я просто, как и граф Алексей Николаевич Толстой, «люблю тетради».2
Одиннадцать часов утра. Я сижу дома и рыдаю от горя и обиды. Я не смогла попасть к себе на работу, и это так гадко, так унизительно! Когда есть уберменши, а ты – унтерменш!3
Ключи у меня отобрали перед самым Новым годом. Это всё из-за Летовой-старшей, да ещё и так совпало, что трёх ключей из комплекта на пятерых не хватало!
Гончарова сегодня не пришла, Шуткин на «совещании по химзаводу», Михаил Викторович ещё не приехал с работы, Лепёшка Коровья приползает (а точнее,
И я поехала к Римме, родственнице.
Мой родной отец живёт в Мамонтовке, а Римма в Правде. Его адрес я знаю из судебных документов по разделу алиментов, её – из маминой красной записной книжки 70-80-х годов, где ничего нового так и не появляется.
Римма с моим отцом также не общаются.
Я ей, конечно, не нужна, хотя и больно это признать. Я утешаюсь, что мы видимся тайно.
Но вот я приехала, и Римма оказалась дома. Она работает в совхозе сменами. Я считала – потом сбилась.
– У меня телефон появился! – похвасталась я.
У Риммы голова – совершеннейшее сито. Я ведь ей и в письме отправляла, и на картонке писала, когда в конце года приезжала, а её не было, – ничего не помнит!
– Сейчас я запишу своей рукой, – и Римма вытаскивает с книжной полки толстенькую, чёрную записную книжку. – Вот, моему Серенькому подарили. Я в неё теперь буду записывать только тех, кто нравится. Так, на букву «П»…
И я продиктовала свой служебный телефон.
– А то будем мы с Сереньким расписываться, – вдруг мне свидетель понадобится?!! Так я тебе и позвоню! Потом зайдём сюда, винца выпьем…
– Рим, я только по будням могу.
– Так это, Алин, не скоро, ещё не скоро! Сначала надо свечки в Сергиевом Посаде поставить и за себя, и за Серёжку! Нам же сделали!
На работу сегодня не пошла. Меня выживают, ясное дело.
Поехала на Ивантеевку. Обошлось без покупки билета, хотя молодая, красивая девушка-кондуктор и смотрела на меня укоризненно. Добралась до Переезда, побродила там в снегах, а обратно пошла пешком.
Очень это тяжко, по кромке страшной дороги. А небо серое, низкое.
С утра Михаил Викторович с Шуткиным пошли штрафовать завод по переработке вторичных драгоценных металлов. На «Волге» поехали. Меня с собой не взяли, а то я бы с удовольствием.
Вернулись они после обеда, я как раз пришла.
– Иди, подписывай протокол, – сказал Михаил Викторович.
– Подожди, дай ей хоть раздеться.
Ура, деньги будут!
Лепёхина, наверное, как сам Явлинский, в партии которого она чалится, хочет за пятьсот дней поднять экономику в одном доверенном ей Обществе охраны природы.
Опять Лепёшкина приходила. Села к нашему мышиному телефону с чёрными кнопками и давай в Москву по коду звонить!
Но быстро ушла.
– Сафронов всё не чешется, – злилась Лепёхина. – Я ему уже сказала: если в феврале денег не будет, то всё, ключи на стол!
– Ой, да, Галина Георгиевна! – кротко подхватила её дворовая девка. – Февраль, он же вообще…
