Она подложила мне ладонь под голову, чуть приподняла и что-то влила в рот. Она еще что-то говорила тихим, спокойным голосом, так непохожим на ее обычный уверенный тон. До моего сознания наконец дошло, что она все подготовила к побегу, даже остатки ужина рассовала по карманам. Она не сказала, откуда все знает, а я не спрашивала. Ни разу не поинтересовалась и потом: мы обе строго хранили свой страшный секрет, но могу предположить, что она спряталась в соседней гардеробной и все слышала.
Больше того, я вообще не осмеливалась с ней говорить, как будто подготовка к ночному побегу из кровавого логова представляла собой самое обычное дело. Она отдавала распоряжения – короткие и точные, без объяснений, словно ребенку, – и я послушно их исполняла, часто подходила к двери и прислушивалась, а потом с тревогой смотрела в окно. Я же не видела ничего, кроме ее фигуры, боялась хотя бы на миг отвести взгляд и в глубокой ночной тишине не слышала ничего, кроме ее мягких движений и гулкого, тяжелого биения собственного сердца. Наконец спасительница взяла меня за руку и в темноте повела через гостиную в ужасную галерею, где начинавшие бледнеть прямоугольники окон отбрасывали на пол призрачный свет. Я послушно шагала следом, ни о чем не спрашивая, потому что после пережитого ужаса свято верила в человеческое сочувствие. Мы свернули не направо, а налево, миновали анфиладу моих гостиных с кроваво-красной позолотой и попали в то неведомое крыло замка, которое выходило на лежавшую параллельно, далеко внизу, большую дорогу. Затем Аманда повела меня по подвальным коридорам, куда мы спустились, и остановилась возле открытой двери. Здесь холодный резкий ветер с улицы впервые вдохнул в меня жизнь. Дверь вела в сводчатое помещение с окном, но не застекленным, а лишь забранным железными прутьями, два из которых едва держались. Судя по всему, Аманда это знала, поскольку с легкостью вытащила их, а затем помогла мне выбраться на свежий воздух.
Мы обогнули угол замка: она впереди, я за ней, и вдруг я ощутила, как она крепче сжала мою руку, а уже в следующее мгновение тоже услышала далекие голоса и удары лопаты по земле.
Мы не произнесли ни звука: молчаливое прикосновение казалось безопаснее, надежнее и выразительнее. К большой дороге пришлось пробираться через заросли, и мы то и дело спотыкались, набивая шишки и синяки, но физическая боль помогала справляться с моральными мучениями.
Я до такой степени верила Аманде, что не осмеливалась говорить даже во время остановок, когда она решала, в какую сторону идти дальше, наконец она сама нарушила молчание:
– Помните, с какой стороны вы подъехали к замку?
Не в силах говорить, я молча показала направление.
Мы свернули в противоположную сторону и продолжили путь. Примерно через час дорога резко пошла в гору, но отдохнуть мы отважились, лишь высоко поднявшись по склону, а потом шли все время вверх и влево, до тех пор, пока не рассвело. Осмотревшись в поисках приюта, мы наконец осмелились шепотом заговорить. Аманда рассказала, что заперла дверь между спальней мужа и моей. Я же, словно во сне, вспомнила, что она также заперла дверь между моей спальней и гостиной, а ключ забрала с собой.
– Сегодня он вряд ли вспомнит о вас: после такой-то ночи, меня хватятся первой, но обнаружат пропажу только сейчас.
Помню, что эти ее слова заставили меня умолять продолжить путь. Казалось, что, думая об отдыхе и надежном укрытии, мы теряем драгоценное время, но Аманда не сочла нужным как-то отреагировать на мои слова. Надежного укрытия мы так и не обнаружили и прошли немного дальше. Горный склон круто пошел вниз, и в ярком свете утра мы внезапно увидели перед собой проложенную речкой узкую долину. Примерно в миле от нас поднимались голубые дымки деревни; где-то поблизости со знакомым мне шумом загребало и выливало воду колесо невидимой мельницы. Стараясь держаться как можно ближе к кустам и деревьям, мы прокрались к небольшому мостику, несомненно, связывавшему деревню с жизненно важным мукомольным делом.
– Подходящее место, – заключила Аманда.
Мы проникли под мост, взобрались на каменную опору и устроились на широком выступе. Она накормила меня и что-то съела сама, потом расстегнула свой широкий темный плащ, заставила положить голову ей на колени и надежно укрыла нас обеих, чтобы не осталось ни одного светлого пятнышка. Мы хоть и дрожали от сырости и холода, но все-таки отдыхали от одного лишь сознания, что идти уже не столь необходимо, тем более в светлое время. Жаль, что под мост никогда не проникало даже солнечного лучика: вскоре сырая тень стала невыносимой, и я начала бояться, что, прежде чем наступит ночь и мы продолжим путь, всерьез заболею. К тому же к полудню пошел дождь, и пополняемый тысячей мелких горных ручьев поток набрал силу и помчался по камням с оглушительным шумом и холодными брызгами.
