Оуэн в отчаянии закрыл лицо руками. Простое, естественное происшествие поразило воспаленный суеверием ум. Возможность похоронить отца и сына в одной могиле представлялась знаменательным актом примирения. И вот теперь показалось, что прощения нет и быть не может: даже в смерти отец воспротивился возможности союза. Эллис, в свою очередь, воспринял событие с практической точки зрения: если тело сквайра будет найдено дрейфующим в лодке сына, неизбежно возникнут определенные подозрения относительно гибели. Чуть раньше Эллис хотел предложить зятю похоронить тело в так называемой могиле моряка: иными словами, зашить в парусину и, утяжелив грузом, навеки затопить, но, опасаясь бурной реакции Оуэна, так ничего ему и не сказал. Если бы тот согласился, можно было бы вернуться в Пенморф и дождаться того времени, когда обстоятельства позволят молодому сквайру вернуться в Бодуэн. Ну а если бы Оуэн слишком погрузился в переживания, Эллис посоветовал бы на время уехать, чтобы в отдалении переждать поиски и разговоры.
И вот теперь все изменилось: возникла необходимость срочно покинуть родные места. Предстояло немедленно, бурной ночью, исчезнуть в морских просторах. Эллис не знал страха, точнее – не знал бы страха, если бы зять остался таким, каким был неделю, даже день назад. Но что делать с безумным, отчаявшимся, беспомощным, преследуемым судьбой Оуэном Гриффитсом?
Они взяли курс в черное штормовое море, и больше никто никогда их не видел.
Поместье Бодуэн постепенно превратилось в мрачные темные руины, а землей Гриффитсов владеет теперь какой-то неизвестный сакс.
В 1691 году[41] Лоис Барклай стояла на небольшом деревянном пирсе, пытаясь сохранить равновесие на твердой земле точно так же, как в течение двух последних месяцев удерживалась на качавшейся палубе корабля, доставившего ее из Старой Англии в Новую. Стоять на твердом берегу сейчас казалось так же странно, как еще недавно было странно день и ночь болтаться на волнах. Да и сама земля казалась необычной. Высокий лес вдалеке, на самом деле почти подступавший к деревянным домам Бостона, и цветом, и видом отличался от того леса, к которому Лоис Барклай привыкла у себя дома, в графстве Уорикшир. Она растерянно стояла в одиночестве, дожидаясь капитана грузового судна с судьбоносным названием «Редемпшн» («Искупление») – доброго, хотя и грубоватого старого моряка, единственного друга на чужом континенте.
Поскольку капитан Холдернесс был слишком занят, чтобы сейчас же обратить на нее внимание, Лоис присела на одну из лежавших вокруг многочисленных бочек и, чтобы защититься от упрямого пронзительного ветра, продолжавшего терзать свои жертвы даже на суше, плотно завернулась в шерстяную накидку и глубоко надвинула капюшон. Несмотря на усталость и холод, Лоис набралась терпения и стоически ждала. Майский день выдался суровым, а судно «Редемпшн» с грузом необходимых для колонистов-пуритан Новой Англии[42] товаров было первым, что отважилось пересечь океан.
Разве, сидя на бостонском пирсе, Лоис могла не вспоминать прежнюю жизнь и не представлять жизнь будущую? В морском тумане, куда она смотрела полными слез глазами, возникала маленькая деревенская церковь в Барфорде, которая и по сей день стоит меньше чем в трех милях от Уорика, где отец проповедовал с 1661 года – задолго до ее рождения. Теперь и отец, и мать лежали на кладбище возле церкви, а память услужливо представляла увитый австрийскими розами и душистым жасмином старинный дом священника, где на свет появилось единственное дитя уже перешагнувших порог молодости родителей. От дома к церковной ризнице вела тропинка не длиннее сотни ярдов, по которой отец ежедневно ходил туда и обратно, ибо ризница представляла собой и кабинет, и святилище, где он размышлял над массивными томами отцов церкви, сравнивая их учение с теориями авторитетов англиканской церкви того времени – последних дней правления Стюартов. Дело в том, что дом священника в Барфорде едва ли превосходил размером окружающие жилища: двухэтажный, он вмещал всего лишь по три комнаты на этаже. Внизу располагались гостиная, кухня и черная, или рабочая, кухня. Наверху помещалась спальня супругов Барклай, комната дочери и каморка горничной. Если вдруг приезжал гость, Лоис покидала привычную обитель и делила постель со старой Клементиной. Увы, счастливые дни миновали. Никогда больше в этой жизни Лоис не встретится с родителями: оба спокойно спали на церковном кладбище, вовсе не задумываясь о проявлениях земной любви к своей осиротевшей дочери. Рядом покоилась и Клементина, скрытая в своей травянистой постели длинными плетями розолистной малины, которой перед отъездом из Англии Лоис объединила три дорогие могилы.
