Расставив солдат, Верховцев, взявшийся было за лопату, вдруг услышал в стороне пронзительный женский крик. В суматохе пожара никто не заметил, как взвитый вверх шальным ветром пучок горящей соломы упал на стоявшую в стороне хату. Соломенная крыша вспыхнула разом. Прибежавшая хозяйка кружилась вокруг хаты и истошно голосила:
— Машутка! Машенька!
Набросив на голову мокрую плащ-накидку, Верховцев ринулся в хату. В сенцах густой рыжий дым ослепил, перехватил дыхание. Юрий никак не мог нащупать дверь в комнату, беспомощно тыкался о стены и полки с ведрами и посудой. Сзади послышался треск и ругательства. Через порог на четвереньках полз Подопригора.
— Товарищ лейтенант! Вы повзком, так дыхать легче.
— Куда? Назад!
— Зроду назад не ходыв. Тилькы вперед, — прохрипел Подопригора.
Верховцев присел: дышать стало легче. Подопригоре удалось открыть дверь, и они по-пластунски переползли через порог. Ядовитый дым густо бродил в комнате. Подопригора бросился в угол, где что-то ворочалось и попискивало. Под тулупом скрючилась девочка лет четырех и безголосо всхлипывала.
Старшина схватил девочку на руки. В это время рухнули стропила, с потолка посыпались доски. Обгоревшая балка свалила Подопригору на пол. Верховцев подхватил девочку.
— Тарас, выйдешь сам?
— Пехотинец, выйду! — попытался улыбнуться Подопригора. На черном от дыма и копоти обожженном лице его блеснули зубы. — Жарко, як пид Данцигом!
Закутав девочку плащ-накидкой и набросив на голову тулуп, Верховцев двинулся к выходу. Подопригора, тяжело дыша и отхаркиваясь, полз сзади. В сенцах Верховцев с тревогой оглянулся:
— Выберешься?
— Вполне!
Верховцев с девочкой на руках выбежал на улицу, сбросил с головы чадно тлеющий тулуп, рванул ворот гимнастерки:
— Воды!
Как бегут в атаку, так бросился через огонь и Тарас Подопригора. Свалившись с крыльца, он кубарем покатился по земле, сбивая огонь с загоревшегося обмундирования.
На рассвете в штаб дивизии прибыл полковник Бочаров. Генерал вышел из палатки заспанный, набросив на плечи шинель: к утру стало прохладно.
Бочаров доложил:
— К двум часам ночи все основные очаги пожара были ликвидированы. Угроза для имущества колхозников устранена. Жертв среди местного населения и личного состава роты нет. Два военнослужащих получили ожоги. Им оказана медицинская помощь, и они остались в строю..
— Хорошо, товарищ полковник. Прошу передать благодарность всем принимавшим участие в выполнении задания. Кого следует отметить в приказе? Товарищ майор, запишите.
Адъютант генерала вынул блокнот.
— Прежде всего гвардии старшину сверхсрочной службы Подопригору…
— Знаю, знаю, — улыбнулся Гусев. — Отличный воин! Дальше.
— Ефрейтора Сущева, рядовых Москалева, Терехова…
— Хорошо! А офицера забыли? Командир взвода с ними был?
— Был. Отлично действовал. Проявил оперативность, распорядительность и личную отвагу.
— С него и надо было начинать. Как фамилия?
— Верховцев!
Гусев нахмурился, словно не расслышал. Бочаров повторил:
— Командир взвода лейтенант Верховцев!
Генерал недовольно поморщился:
— Верховцев? Отставить!
Адъютант жирной чертой вычеркнул фамилию Верховцева из своего блокнота.
Гвардии старшина сверхсрочной службы Тарас Филиппович Подопригора после долгих раздумий, сомнений и колебаний собрался поехать в отпуск на родину. И тут произошел прискорбный казус. Еще не были как положено оформлены проездные документы, еще новенький, приобретенный в лавке военторга и пахнущий клеем фибровый чемодан был пуст, а уже пополз ядовитый, неизвестно кем пущенный слушок:
— Подопригора едет жениться!
Самое досадное было в том, что зловредная сплетня заключала в себе истину. Не один год тайно приглядывался Тарас к увивающимся вокруг полка девчатам, но ни на ком не мог остановить свой требовательный взгляд. Та вертлява, как собачий хвост, другая неряха и болтунья, третья слишком уж неказиста на вид, чтобы стать женой гвардии старшины.
Такая привередливость Тараса объяснялась тем, что в душе его с самых детских лег жили незабвенные образы чернооких и чернобровых красавиц, какими на всю Полтавщину славилась родная Григоровка.
Гарной была в молодости и мать Тараса. Закрой глаза — и снова увидишь ее лицо, услышишь единственный на земле голос:
В такие минуты расчувствовавшийся гвардии старшина сам начинал напевать:
Нет, видно, только там, на берегах Сулы и Псёла, есть девчата, что, как пасха, в цветах и лентах идут по земле, голоса их звенят, как голубые криницы в зеленом гаю, от одного взгляда карих глаз сердце замирает, как перед ночной атакой.
