Когда Верховцев очнулся, он почувствовал, что его несут. «Немец», — и потянулся к кобуре. Но рука только дрогнула: поднять ее не было силы. Верховцев закрыл глаза, застонал. Мысль, что он живым попался врагу, была нестерпимой. Что угодно — только не это! Он услышал прерывистое дыхание несущего и снова открыл глаза. Увидел полу серой шинели, порыжевший кирзовый сапог.
— Свой!
Разорвавшийся вблизи снаряд свалил Белову с ног. Услышав стон, Верховцев понял, что боец, выносивший его с поля боя, тоже ранен. Приподнял голову: рядом, оглушенная разрывом, сидела Белова.
— Ранило?
— Ничего, — простонала Белова, но Верховцев уже не слышал ее. Снова потемнело небо, ушли, стали далекими и девушка в красноармейской ушанке, и поле, пятнистое от разрывов, и горячая боль в боку. Густой ровный шум наполнил мозг. Лишь в одной, верно, самой дальней клеточке жалобно звенела тонкая струна…
Белова спросила майора, не сможет ли он сам добраться до санпункта, но Верховцев не ответил. Тогда она испуганно наклонилась над раненым: еще умрет, и она будет виновата в том, что не спасла командира. Белова поползла по снегу и потащила за собой тело майора, тяжелое и непослушное. Она ползла долго, может быть, минуту, а может быть, целый день, ползла, корчась от боли, задыхаясь, ползла с одной мыслью: доползти, доползти во что бы то ни стало.
Навстречу выбежали бойцы, подхватили ее и майора, но Белова уже ничего не чувствовала, не сознавала, ничего не боялась и ничего не хотела: потеряла сознание.
Госпиталь, куда были доставлены Верховцев и санинструктор Белова, разместился в маленьком поселке, в здании средней школы. На дверях классов еще сохранились таблички: V «А», VII «Б», на стенах — поблекшие коллекции бабочек и жуков, никому не нужные географические карты.
Очнувшись, Верховцев увидел над собой пыльный потолок с трещиной, изломанной, как молния. В углу нагромождены друг на друга парты. На них — глобус, голубой и мирный. Оглушительная тишина, как вата, заложила уши.
Верховцев лежал неподвижно, стараясь понять, где он. Только когда над ним наклонилась женская голова в белой косынке, догадался: в госпитале.
— Как себя чувствуете? — спросила сестра, привычным движением поправляя подушку. Верховцев не ответил. Тревожное, мучительное чувство владело им. Он помнил, что должен был сделать что-то важное, может быть, самое главное в жизни! Но что?
Дверь скрипнула, раздался приглушенный говор. Знакомый голос (Верховцев не мог вспомнить, чей он) звучал настойчиво. Верховцев с трудом повернул голову. Бочаров в узком и коротком с торчащими в стороны полами халате, надетом прямо на шинель, пытался обойти врача, загораживавшего ему дорогу.
— Не спит, не спит. Я знаю. Не такой он человек, чтобы спать.
Взглянув на оживленное, показавшееся родным лицо Бочарова, Верховцев сразу вспомнил: «Высота!» — и приподнялся.
— Наша, наша высота! — улыбался Бочаров. — И деревню Маркино прихватили. У гитлеровцев дух короче заячьего хвоста оказался. Поерепенились малость — и давай бог ноги! — одним залпом выпалил он, делая вид, что не замечает угрожающих знаков врача. — Все товарищи, тебе привет передают, здоровья желают, — впервые на «ты» обратился Бочаров к Верховцеву.
Верховцев с облегчением опустился на подушку. То главное, что не давало покоя, было сделано. Теперь можно принимать лекарства, дремать с утра до вечера, ни о чем не думать.
Но состояние безмятежного спокойствия длилось недолго. Поднимались, надвигались другие вопросы, не получив ответа на которые нельзя спокойно лежать на койке под белой простыней и смотреть на пыльный потолок с извивающейся трещиной.
— Хорошо ли закрепились на новом рубеже? Не готовит ли противник контратаку? Какие потери? Какое настроение у солдат?
— Довольно, довольно! — дергал врач за рукав Бочарова. — Дайте раненому покой.
Но, обрадованный встречей с командиром, Бочаров только отмахивался от врача:
— Закрепились прочно. Потери небольшие. Не оплошай Щуров — еще меньше были бы. Настроение бодрое. Будь приказ — дальше пошли бы. Уж больно опротивела оборона!
Врач оказался человеком настойчивым. Решительно орудуя плечом и локтем, он оттеснил Бочарова к двери. Все же тот успел сообщить скороговоркой:
— Молодец Белова! Тебя под огнем метров сто тащила. А сама ранена была. Два осколка извлекли. Командир полка на нее представление написал: орден Красной Звезды. И тебя представили…
Но врач сделал последнее усилие — и за Бочаровым захлопнулась дверь.
В палате установилась тишина, приличествующая такого рода заведениям.
Верховцев лежал на спине с закрытыми глазами. Он снова был в бою: чернел сыпучий, перемолотый сапогами снег, вспыхивали багрово-дымные разрывы, выл горячий металл, росло и ширилось ликующее «ура». И вдруг с необычайной ясностью встало перед ним измученное лицо Беловой, послышалось прерывистое, похожее на стон дыхание…
«Какие славные, самоотверженные, неустрашимые наши люди! — думал Верховцев. — Просчитался враг, начиная войну с нами! Быть ему битому. Это точно!»
