Двое суток шел поезд по полям Польши и Белоруссии. Знакомые названия станций, знакомые реки: Висла, Неман, Березина, Днепр… Какой трудный и радостный, горький и счастливый этап жизни остается позади, уходит в прошлое вместе с черепичными кровлями далеких фольварков, с надменно устремленными ввысь костелами, с веселыми березками-подростками на косогорах. И вместе с ними навсегда уходит в прошлое худенькая девушка с черными глазами.
— Прощай, Галочка.
Паровозный ли дым застилает мутной пеленой вагонное окно, или воспоминания туманят глаза? А поезд мчится, мчится, и в далекой дали, куда несется он, — ничего не разобрать.
— Прощай, Галочка!
В июле сорок пятого-года гвардии старший сержант Дмитрий Костров был уволен в запас. Через Познань и Варшаву на Брест шел товарный состав, увозивший на родину демобилизованных воинов. Что ни вагон — гармошки, песни, дробный перестук сапог, знавших и силезские, и померанские, и бранденбургские дороги.
— Выпьем, старшо́й! — навязывался в компаньоны коренастый сержант с розоватым лицом. — Слезай с нар!
Костров покорно слезал с нар, пил водку, закусывал консервами и салом. Выходил в круг, лихо танцевал с присвистом и притопыванием:
И все же не было в сердце Дмитрия Кострова настоящей радости. Конечно, хорошо, черт подери, после такой войны живым, здоровым вернуться домой, хорошо в штатском костюме пройтись по Серпуховке, хорошо по утренней московской прохладе снова спешить на родной «Серп и молот».
И все же… Что все же? Жаль расставаться с товарищами? Да, жаль. Но разве не набиты карманы десятками адресов: Абдурахманов — Казахстан, Кваша — Полтава, Кузин — Мурманск…
Жаль оставлять полк? Да, жаль! Четыре года — и какие годы — не шутка! Но и сейчас еще не поздно протрубить отбой. Сколько раз командир о сверхсрочной заговаривал. Можно погулять недельку-другую, отвести, как говорится, душу и снова вернуться в полк. Остались же на сверхсрочную и Петр Кусков, и Иван Буренков, и старый кореш Тарас Подопригора.
Что же гонит Дмитрия Кострова на верхние нары, настраивает бывалого фронтовика на минорный лад?
Четыре года прошло с того памятного июльского дня, когда впервые увидел он в некошеной траве бледное, запрокинутое к небу лицо, одинокие девичьи глаза. Чего только не было за эти годы! Лейтенант Северов. Его смерть. Робкая, от самого себя спрятанная надежда. Верховцев. Их любовь. Снова как в темную пропасть брошенное сердце. Отъезд Верховцева к жене. Встреча в госпитале. Ее дрожащий голос: «Не смей, не смей так говорить! Он — самый лучший. Слышишь: самый лучший! И всегда будет для меня самым лучшим. На всю жизнь!»
Что он мог сказать ей тогда? Не лгут и никогда не солгут ее глаза. Она любит и будет любить Верховцева. Что же делать тебе, Дмитрий Костров? Вернешься в Москву, встретишь девушку, будет и на твоей улице счастье.
Так думал, так хотел думать Дмитрий Костров. Доставал из чемодана очередные пол-литра, чокался с товарищами, пел, танцевал. А на сердце холодная тяжесть, как наговор, как наваждение, как шальной осколок, которого не вытащить никакому хирургу.
В Москве все было так, как мечталось. Припала к плечу уже седая материнская голова, и теплые слезы кропили солдатские, щедро украсившие грудь сына медали. С неделю Дмитрий отдыхал, отыскивал старых товарищей, принимал гостей, сам ходил по родичам и знакомым. Был на заводе. Народ в цеху новый, молодой, но нашлись и старые друзья — одни, как и он, вернулись с фронта, другие прибыли из эвакуации. Сразу же договорился о работе. И в ближайший понедельник к семи часам утра был в цеху. Снова резкий запах окалины, грохот молотов, сип пара. Цех — черный, закоптелый, но свой, близкий.
Жизнь пошла по мирному маршруту. Однажды в выходной, следя заботливыми глазами за тем, как сын облачается в новый костюм, мать вкрадчиво заговорила:
— Пора бы, Митенька, и о женитьбе подумать. Не маленький, чай, двадцать пятый пошел.
— Успею еще, — отмахнулся Дмитрий.
— Успеть-то успеешь — верно. Но и ждать нечего. Невест вон сколько! И какие славные девчата есть. Нюра Паловина или Тося Мучнова. Любая пойдет. Горлычиха вчера приходила. Чай пила. Все тобой интересовалась. У ней ведь две невесты: Нина и Катя. Умницы, хозяйки. Вот в субботу именины твои. Позовем, посидим. Может, приглянется какая?
— Ну что ж, зови, — нехотя согласился Дмитрий.
В субботу собрались гости. Авдотья Петровна не ударила лицом в грязь: было что выпить, чем закусить. А главное, было на кого посмотреть! Умеют приодеться московские девчата! При виде Тоси Мучновой или Нюры Паловиной и у бывалых кавалеров глаза разбегутся, а что говорить об одичавших в окопах фронтовиках!
