— Боже мой! — сказала она молитвенно и горячо зашептала: — Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный… Молилась всю жизнь, щоб счастье себе добыть, тай не бачила его!.. Дочку Настю спородила — не спала, не ела, всю недолю от своей хаты отводила, щоб не узнала её дочка. Было б ей жить, да с любым кохаться, да тебя радовать!.. Коли в тебе есть жалость, коли любишь ты людей, коли есть у тебя сердце да разум какой — пожалей меня, господи, владыко живота моего, надию мою верни, дочку верни, боже! Коли тебе души потребны, возьми меня, я уже устала от жизни!.. Чого ж ты молчишь?! — сказала она, строго глядя в небо.
Ветер умчался прочь. Ни один волос не шелохнулся на голове Настеньки. Было очень тихо вокруг. Мать долго стояла, вперив взор в небо, словно ждала чуда.
Но чуда не было… Порвалась последняя тоненькая ниточка, которая сдерживала горе матери. Мать запричитала и с отчаянием бросилась на труп дочери. Слезы хлынули из её глаз и застлали все мутной пеленой.
Старика Верхотурова подняли с брёвен. Кривясь, чтобы не выдать боли, он сказал было:
— Бог простит… бог простит… — и ступил шаг. Одежда прилипла к ранам, старик почувствовал дикую боль и заорал: — Бог простит… да не я, катюги! Я-то не прощу! — на глаза ему попался недобро улыбнувшийся Караев. — Не скаль зубы, гад, и до тебя ще доберутся! Не я, так сыны.
Вовка, во все время экзекуции не сводивший глаз с отца, рванулся вперёд. Мать вцепилась в него. Но она не справилась бы с ним, если бы не Павло Басаргин, который перехватил мальчугана.
— Куда?
— К бате! — выдохнул Вовка.
— Не так надо, Вовка! — посмотрел ему в здоровый глаз столяр. — Не так! — Он прижал к себе маленького Верхотурова. Тот дрожал, точно в ознобе.
Верхотуров все ругался, переступая с ноги на ногу.
Степанида сказала ему:
— Тише, тятя… Будет и на нашей улице праздник. Крестьяне расступились, пропустив старика к своим. Старуха припала к нему. Павло толкнул Вовку:
— Подмогни отцу!
Мальчик осторожно взял отца под руку.
— Батя!
— Что «батя»? — взглянул на него выцветшими от боли глазами Верхотуров. — Батя… Видал, как батю драли?
— Ну, видал, — сурово ответил Вовка.
— А коли видал, так я с тебя, сукинова сына, семь шкур спущу, коли забудешь! — Верхотуров сморщился от боли.
Вовка тихо сказал:
— Я-то не забуду… Пошли, батя, домой.
Верхотуров, охая и шатаясь, будто пьяный, поплёлся к хате. Вовка, поддерживая его, пошёл с ним. Напоследок он оглядел карателей. Здоровый глаз его остановился на бородатом станичнике…
Настала очередь девушек. Казаки подступили к ним и связали руки. Женщины из толпы заголосили:
— Господин офицер… Ваше благородие! Ослобони девок, Христом-богом просим…
— Молчать! — крикнул старшина, который торопился скорей закончить расправу.
Толпа съёжилась. Казаки заухмылялись. Марья Верхотурова сказала строго:
— Не троньте! — А когда почувствовала на себе чужие руки, отчаянно взвизгнула: — Ма-а-ама!
Верхотуриха всплеснула руками. Басаргин повернул её лицо к себе и прижал, чтобы не видела ничего.
Марья, отчаявшись, пнула ногой что есть силы одного из карателей. Казак скривился — удар пришёлся по больному месту — и свалил Марью на землю ударом кулака. Другие девушки тоже сопротивлялись, но совладать с палачами им было не по силам.
На сестёр Верхотуровых навалились целой оравой и сломали, точно дерево с корнем вырвали. По двое сели на плечи и на ноги. Ксюшка Беленькая вырвалась и побежала вдоль строя. Её перехватили и отнесли на бревна. Закрестились в толпе старухи. Отвернулись крестьяне.
Цыганистый казак подошёл к Грудзинскому.
— Господин войсковой старшина! Не след бы девок славить. Опосля замуж никто не возьмёт!
— А тебе-то что? — цыкнул на него старшина.
— Деревенский я! — сказал Цыган.
Не поняв, что этим хотел сказать молодой казак, Грудзинский отдал приказание. Караев лихорадочно облизал губы и подошёл ближе. Он тяжело дышал, не отводя глаз от девушек.
Первыми пороли Верхотуровых. Девки молчали, судорожно вздрагивая. Встали они сами. Их развязали. Они оправили платья и отошли в толпу, трудно передвигая ногами. Степанида, будто запоминая, посмотрела пристально на ротмистра и на Грудзинского. Лишь когда подошли к матери, у Степаниды задрожал подбородок. Она прильнула к матери, точно малая. Марья — с другого плеча. Разом заплакали они, и было странно слышать этот тихий плач от плечистых, дородных девок.
Ксюшка извивалась всем телом. Она мычала от боли. Сестрёнка её, стоявшая в толпе, опустилась на колени и заплакала. Ксюшка услышала плач сестрёнки и глухо сказала:
— Ленка, перестань… — Потом со слезами в голосе крикнула: — Перестань, кажу… Мени ж с того погано, дурная.
Девочка зажала рот руками и стонала, раскачиваясь из стороны в сторону. Казаки щадили Ксюшку, боясь, что, худенькая, бледная, тоненькая, она не вынесет порки. Удары они наносили без «потяга», от которого вздувается и рвётся кожа. Ксюшка стонала и бормотала что-то, захлёбываясь слезами. Цыган опять подошёл к Караеву:
— Господин ротмистр! Прикажите отставить… Я когда вёл её сюда, поручился, что она только раненых будет перевязывать. Прикажите отставить!
