— Понятно! — отозвался один из сидящих. — Будем волынку тереть!.. По-итальянски.
— Да! — подтвердил мастер. — Пока саботаж. Итальянская забастовка. А как только подготовим все, соберём страховые, с запасами устроимся, тогда и настоящую объявим!
Антоний Иванович молодо блеснул глазами. Он подкрутил усы, молодцевато выпрямился и с довольным видом сказал:
— Тряхнём стариной! В девятнадцатом месяц бастовали. Вот это было дело! Туго было, правда… Под конец особенно, когда все финансы издержали. Бабы уже и твёрдости лишились. Детным совсем худо пришлось. Если бы не эгершельдские грузчики, не знаю, как дотянули бы! Провизией нас поддержали, деньгами. А потом КВЖД забастовала, Владивосток, и начали всеобщую. То-то забегали наши ироды! Все требования удовлетворили: жалованье повысили, стукачей да живодёров попёрли, союз разрешили.
Бетонщик Квашнин с замешательством посмотрел на Виталия и на мастера.
— Ну, а с нами как? — поднял он недоуменно плечи. — Как же мы итальянить будем? Это слесарям легко: суетятся, стучат, подтачивают — видимость есть. А у нас ведь форма, замес; сколько ни мешай бетон, класть все же надо? Как быть?
Виталий не мог ничего ответить Квашнину. Но его выручил мастер. Хитровато прищурившись, он подмигнул Квашнину.
— Как быть, говоришь! Да вы, бетонщики, настряпать можете ещё лучше нас! Вы песочку в цемент, песочку… Вот и видимость будет, и дела не будет…
— Да-к ведь бетон-то хрупкий будет от песочку? — непонимающе сморщил лоб Квашнин.
Антоний Иванович ухмыльнулся.
— Голова!.. Ума палата, а понять не может. Ты так подсыпай, чтобы от пальца не рассыпалось, чтобы с территории выпустить… Понимаешь? А коли камера потом от тряски осядет али от снаряда вдрызг полетит так это — от бога!
Квашнин одобрительно хмыкнул.
— Да-а! Эт-то конечно… Замес-то в три пятых сделать, а то в пять седьмых!.. Ловко! По натуре он оказывать бетоном будет, а по сути — труха. Благо, что на крепость испытания не делают… Д-да! Это можно! — повторил он опять и восхищённо ткнул Антония Ивановича под ребро. — Ах ты, старый хрыч! Хитёр!.. Хитёр!
В забастовочный комитет выделили троих: Квашнина от бетонщиков, Алёшу Пужняка и Виталия. Бонивур взялся подготовить выпуск листовок. Без поддержки всего депо один бронецех не мог бастовать: объявив локаут, заменив рабочих, белые не дали бы сорвать ремонт бронецеха.
Таня меланхолически перебирала струны.
Ей очень хотелось, чтобы произошло какое-нибудь необыкновенное событие, в котором она доказала бы, что способна на многое, что она не хуже брата. Однако никто не показывался в тупике. Неясный шум, доносившийся из других вагонов, понемногу стихал: было уже поздно. Луна, серебристо-бледным пятном видневшаяся в небе, источала призрачный свет. Тихо рокотали струны, и ничего необыкновенного не происходило. Во все глаза девушка смотрела вдоль вагонов. Воображение рисовало ей притаившихся врагов. То казалось, какие-то фигуры крадутся, скрываясь в тени вагонов, то чудилось Тане, кто-то ползёт между рельсов.
Совещание затянулось. Лихорадочная дрожь проняла Таню. Нервы её расходились.
Но вот и впрямь что-то мелькнуло под вагоном напротив, какая-то тень показалась там. Таня изо всей силы взяла аккорд. Струны жалобно взвизгнули. От этого звука вздрогнула и сама девушка. Глухие голоса в квартире Пужняка смолкли. В ту же секунду кошачье мяуканье понеслось из-под вагона, к которому со страхом присматривалась Таня.
— Бр-рысь ты, подлая! — с сердцем крикнула девушка.
В этот момент скрипнула дверь.
— Ну, как дела, Таньча? — спросил Алёша.
Он вышел на улицу, постоял, разминаясь. За ним вышел и Виталий.
— Ничего не произошло, часовой?
Таня покраснела до корней волос. Хорошо, что смущение её никто в сумерках не мог заметить.
— Ничего, товарищ Виталий! — едва справившись с волнением, ответила она.
Алёша пошутил:
— А я думал, ты с каким-нибудь ухажёром давно смылась.
— Смываются не эти, а вашего отца дети! — не осталась Таня в долгу.
— А что за сигнал был?
— Так… Проходил какой-то мимо, — ответила девушка и опять обрадовалась, что в темноте не видно было, как она покраснела.
Алёша постучал в стенку вагона.
Один за другим вышли мужчины на улицу и стали расходиться по домам.
Проветривая комнату, в которой от табачного дыма было сине, Таня тихонько обратилась к Бонивуру:
— Товарищ Антонов! А может, мне какая работа найдётся? Я все сделаю. Честное слово!
Апрельский день 1918 года ожил в памяти Виталия.
Лицо Лиды, с тревогой и лаской глядевшей на Виталия, тепло её руки, лёгшей на его плечо, тихий голос, говоривший, что о нем вспомнят, когда надо будет, вмиг промелькнули в голове Виталия, и радость первого поручения, когда маленькое дело казалось большим и самым важным на свете, обожгла сердце Виталия мучительным и сладким воспоминанием.
Он проговорил:
— Найдётся, Таня!
«Итальянская» началась.
