Устроился на завод, где в цехах стоит вечный гул, не меньший, чем в голове от вопросов, оставшихся навсегда безответными. И где некогда думать, как провести день, ибо за тебя уже все продумано как минимум на пятилетку вперед.
– Всякий примат водку примат. За примат чувства над логикой! – сказал Гурьянов.
Суэтин подумал, что для примата это достойный примат.
– Увы, не всяк его примат, – сказал он.
– Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! – воскликнул Дерюгин. – Вы всё в рифмах. А я глухарЄл на той неделе. В лес пришел, а он весь на ветвях засел.
– Ё-мое, кто? – спросил Суэтин.
– Глухарь, кто же еще. Рядками, как в цирке. Машину можно было набить!
– Набил? – заинтересовался Гурьянов, большой любитель птичьего мяса.
– Ага, с Грызлой набьешь! Я-то думал, он уже ходил на них, а он впервой. Глухаря бить надо с нижних веток. Тюк его – он бряк и лежит. А ты вверх поднимаешься. Тюк следующего – лежит. И так до макушки. Он же глухой и тупой, глухарь. Его бы правильнее не глухарем, а тупарем называть.
– О, – вскинулся Гурьянов. – Запишем.
– И что под ним, ему… как до той звезды. А этот дурень, Грызло, сразу в самого верхнего бабахнул. На макушке-то цари сидят. Тот шмяк – глухари, понятно, все и снялись. Его один да моих парочка, нижних. Вот и вся охота.
– Да, царя подобьешь, весь народ разбежится, – сказал Гурьянов.
– Пригласил бы на глухаря, – сказал Суэтин. – Или сожрал уже?
– Сожрал, неделя прошла, – сокрушенно сказал Дерюгин.
– Друг называется.
– Друзья познаются в беде.
– Познаются девушки, – сказал Гурьянов. – Ну что, Женя, как твои амуры? Продвинулись?
– Никак, Леша, – хмуро сказал Суэтин.
– Может, помочь чем? Поможем.
– Вы поможете…
– Звать-то как лебедушку твою?
– Леша, не будем о ней! Следи лучше за стаканами. Видишь, пусто у всех.
– Ну, как знаешь, – вздохнул Гурьянов. – Искренне помочь хотел. Думал даже пару стихов тебе подарить, чтобы поддел на них, как на крючок.
– Ее на стихи не подденешь.
– Брось! На стихи все идут. Хорошо идут. Лучше, чем на закуску. Закуски маловато у тебя, Дерюгин. Мог бы лапку глухариную оставить. Хоть посмотреть на нее. Да не обижайся, Толя! На стихи – проверено неоднократно! Особенно на свои. Как узнает, что сам написал да еще и посвятил ей, единственной, так голова и кружится, ноги слабеют, руки совершают хватательные движения. Рефлекс, одним словом. Сам иногда не рад своему творчеству.
– Ладно, ребята, что-то у меня сегодня настроя нет, да и с закуской туговато, – поднялся Суэтин. – Пошел я. Вы как?
– Что? Вот так, без добавки?
– Как хотите. Пока.
Суэтин с тяжелым чувством и непонятной тревогой покинул гараж и отправился домой.
***
Две недели, как вернулся с юга, а Настю ни разу не видел возле дома. Уж и прогуливался, как школьник, мимо ее дома, мусор по три раза за вечер выносил.
– Что-то ты чистюлей после юга стал, – недоумевала мать.
Зайти же к Анненковым он никак не мог собраться с духом. Он почти физически ощущал на себе две одинаковые невидимые силы: притяжения со стороны матери, не отпускавшей его от себя, и отталкивания – со стороны Анны Ивановны, не допускавшей его до Насти.
На кухне стоял чад от сгоревшего масла. Мать пекла блины.
– Вот хорошо, пока свеженькие! – обрадовалась она. – С чем будешь, со сметаной или с повидлом? Мед вон.
– Со всем буду, проголодался, – порадовал Суэтин мать и открыл форточку. – Настя прошла, – сказал он. – Как она?
– Не интересовалась, – сухо ответила Анна Петровна. – Защитилась. Они теперь друзья с Толоконниковым. Кто ему друг, тот защиту всегда найдет.
– Коневодство-то в институте у тебя проходила?
– Прошла. Мимо меня не пройдешь коневодство.
– И как?
– Чего пристал? Руки вымой. Пил, что ли?
– Слегка.
– Смотри. Отец тоже слегка начинал.
– Не беспокойся.
– И это мы проходили. Года два говорил: не беспокойся. Пока язык не отнялся.
– Мама! Ну что ты в самом деле!
Анна Петровна швырнула ложку с тестом в тарелку. Тарелка разбилась.
– Ну вот, – сказал Суэтин. – И до тарелок дошло. Я есть хочу!
– Садись, алкоголик несчастный!
– Вкусно!
Анна Петровна расплылась в улыбке.
– Ты вот еще так попробуй. Ах, какой блин, смотри: края поджаристые, хрустят! Вот эти пятнышки – это не угольки, это как орешки, – она сняла со сковородки золотистый блин, разложила его на плоской широкой тарелке, взяла кусочек сливочного масла, повозила им по блину, пока не растопился, сверху намазала сливовое повидло и закатала блин в трубочку. – Теперь рулетик макай в сметану. Ложечку возьми, ложечкой. Как?
Умяв пятнадцать блинов, просто и рулетиком, рулетиком с повидлом и рулетиком с медом, Евгений прислонился к стене и уставился в окно, тяжело дыша. Ублажил мать! Да и себя заодно. Мать мыла посуду.
– Я помою, ма. Отдыхай.
– Сиди уж! – отмахнулась Анна Петровна.
– Ты глянь, Настя опять идет.
– Ты куда? – крикнула Анна Петровна вслед сорвавшемуся с табуретки сыну. – Куртку надень, простынешь!
– Настя! – окликнул женщину Суэтин, когда та уже заходила в подъезд.
– Вы меня?
Это была незнакомая женщина.
