Новый памфлет Камиля вышел в сентябре. Он назывался: «Речь Фонаря к парижанам», эпиграф был взят из евангелиста Матфея:
Антуанетте в Версале хватило первых двух страниц.
– В былые времена, – сказала она Людовику, – автор этого надолго угодил бы за решетку.
Король поднял глаза от учебника по географии.
– Думаю, нужно посоветоваться с Лафайетом.
– Вы в своем уме? – холодно спросила его жена. В чрезвычайных обстоятельствах супруги вернулись к привычной манере общения. – Маркиз – наш заклятый враг. Это он платит негодяям, которые нас порочат.
– Это дело рук герцога, – тихо промолвил король, которому было трудно даже произносить имя Филиппа. «Наш красный кузен», называла его королева. – Кто из них опаснее?
Они задумались. Королева полагала, что Лафайет.
Лафайет прочел памфлет, бормоча себе под нос. Передал памфлет мэру Байи.
– Это слишком опасно, – сказал мэр.
– Согласен.
– Я имею в виду, арестовать его слишком опасно. Кордельеры, вы понимаете. Он переезжает в их округ.
– При всем моем уважении, мсье Байи, это крамольное сочинение.
– Я только хочу напомнить вам, генерал, что в прошлом месяце положение было критическим. Маркиз Сент-Юрюж прислал мне открытое письмо, в котором призывал выступить против королевского вето, или со мной расправятся без суда. Когда его арестовали, кордельеры подняли такой шум, что я счел за лучшее его отпустить. Мне самому все это не по душе, но деваться некуда. Весь округ настроен воинственно. Вы знаете некоего Дантона, председателя кордельеров?
– Знаю, – сказал Лафайет. – Еще бы не знать.
Байи покачал головой.
– Мы должны вести себя осмотрительнее. Мы не справимся с новыми мятежами. Ни в коем случае нельзя создавать мучеников.
– Вынужден признать, – сказал Лафайет, – в ваших словах есть смысл. Если тех, кому угрожает Демулен, завтра утром вздернут на виселице, это не будет избиением младенцев. Посему мы бездействуем. Но скоро нам придется что-то решать, иначе нас обвинят в потакании толпе.
– И что вы предлагаете?
– О, мне хотелось бы… – Лафайет закрыл глаза. – Я послал бы за реку трех-четырех дюжих молодцов, велев им оставить от господина прокурора алое пятно на стене.
– Мой дорогой маркиз!
– Вы же знаете, я этого не одобряю, – с горечью промолвил Лафайет. – Однако порой мне хочется отбросить благородные манеры. И я спрашиваю себя, так ли хороши цивилизованные методы в обращении с такими людьми?
– Вы образец благородства, – твердо сказал мэр. – Это знают все. – Вся вселенная, сказал бы он, если бы не был астрономом.
– Почему с кордельерами столько хлопот? – спросил Лафайет. – Этот Дантон, этот недоносок Марат, а теперь еще этот… – Он показал на памфлет. – Кстати, в Версале он живет у Мирабо, и это кое-что говорит нам о самом Мирабо.
– Я это запомню, – мягко сказал мэр. – Кстати, с литературной точки зрения памфлет превосходен.
– Не говорите мне о литературе, – сказал Лафайет, думая о трупе Бертье и кишках, выпавших из распоротого живота. Он постучал пальцем по памфлету. – Вы знаете этого Камиля Демулена? Вы хоть раз его видели? Выпускник адвокатской школы. Никогда не держал в руках ничего опаснее перочинного ножа. – Он изумленно потряс головой. – Откуда они берутся, эти люди? Они же девственники. Они никогда не нюхали пороха. Никогда не охотились. Не убивали зверей, не говоря о людях. Но они
– До тех пор, пока их не заставляют убивать собственными руками, – сказал мэр. Он не забыл разрезанное сердце на своем столе, дрожащий шмат мяса.
В Гизе.
– Как мне теперь ходить по улицам с поднятой головой? – риторически вопрошал Жан-Николя. – А хуже всего, что он убежден, будто я должен им гордиться. Пишет, что его имя у всех на устах и каждый вечер он обедает с аристократами.
