Не найдя слов, Клод показал на страницу; Аннетте послышалось тихое хныканье. Камиль потянулся к листку, Клод прижал его к груди.
– Не глупи, Клод, – сказала Аннетта, словно обращалась к ребенку. – Отдай листок Камилю.
Камиль пробежал глазами страницу:
– О, вам понравится. Лолотта, не выйдешь на минутку?
– Нет.
Где она подхватила это кошачье имя? Аннетта подозревала, что его для Люсиль придумал Дантон. В нем было что-то чересчур сокровенное, а теперь и Камиль перенял эту манеру.
– Сделай, как он просит, – сказала Аннетта.
Люсиль не сдвинулась с места. Теперь я замужем, думала она, и не обязана идти на поводу у всех и каждого.
– Оставайся, – сказал Камиль. – Я надеялся пощадить твои чувства. Если верить тому, что тут написано, ты не дочь своего отца.
– Молчите, – попросил Клод. – Сожгите это.
– Вы же знаете, как сказал Руссо, – хмуро заметила Аннетта, – сожжение не ответ.
– А чья я теперь дочь? – спросила Люсиль. – Моей матери? Или теперь я подкидыш?
– Ты определенно дочь своей матери, а твой отец аббат Терре.
Люсиль хихикнула.
– Люсиль, я тебя отшлепаю, – сказала ее мать.
– А значит, – заметил Камиль, – ты получила приданое из денег, которые аббат нажил, спекулируя зерном в голодные годы.
– Аббат не спекулировал зерном. – Покрасневший Клод не сводил с Камиля враждебного взгляда.
– Я и не говорю, что спекулировал. Я цитирую вашу газету.
– Да, да. – Клод с несчастным видом отвел глаза.
– Вы когда-нибудь встречались с аббатом? – спросил Камиль тещу.
– Один раз, обменялись парой фраз.
– А вы знали, – обратился Камиль к Клоду, – что аббат был ценителем женских прелестей?
– Это не его вина, – снова вспыхнул Клод. – Он никогда не хотел быть священником. Семья его заставила.
– Успокойся, – сказала ему Аннетта.
Клод подался вперед, зажав ладони между коленями.
– Терре был нашей единственной надеждой. Он трудился, не жалея себя. В нем была внутренняя сила. Люди его боялись.
Клод замолчал, кажется осознав, что впервые за долгие годы добавил к своим рассуждениям об аббате что-то новое, своего рода коду.
– Вы его боялись? – полюбопытствовал Камиль без всякой задней мысли.
Клод задумался:
– Возможно.
– Я часто боюсь людей, – сказал Камиль. – Ужасное признание, не правда ли?
– Каких людей? – спросила Люсиль.
– В основном Фабра. Когда я заикаюсь, он встряхивает меня, хватает за волосы и начинает колотить головой об стену.
– Аннетта, там были и другие обвинения. В других газетах. – Клод украдкой взглянул на Камиля. – Я постарался выкинуть их из головы.
Аннетта промолчала. Камиль отшвырнул «Вестник города и двора».
– Я предъявлю им иск.
Клод поднял голову:
– Что вы сделаете?
– Я обвиню их в клевете.
Клод встал.
– Вы предъявите им иск, – промолвил он. – Вы. Обвините их в клевете.
Он вышел из комнаты, и они услышали на лестнице его глухой смех.
Февраль. Люсиль обставляла комнаты. Подушки заказали из розового шелка. Камиль гадал, во что они превратятся спустя несколько месяцев, помятые не отличающимися опрятностью кордельерами. Однако он ограничился немым проклятием при виде ее нового цикла гравюр «Жизнь и смерть Марии Стюарт». Камиль терпеть их не мог. Безжалостный, воинственный взгляд Босуэлла напоминал ему взгляд Сен-Жюста. Грузные вассалы в грубых пледах махали палашами, джентльмены в килтах, сверкая пухлыми коленками, помогали несчастной шотландской королеве сесть в лодку. Во время казни нарядная Мария выставляла напоказ свои прелести и выглядела года на двадцать три.
– Это невыносимо романтично, – сказала Люсиль, – не правда ли?
С тех пор как они переехали, над «Революциями» можно было трудиться из дома. Перепачканные чернилами люди, вспыльчивые и любящие крепкое словцо, сновали по лестнице туда-сюда с вопросами, на которые ждали от нее ответов. Неправленые корректуры валялись под ножками стола. Курьеры с повестками сидели на улице перед входной дверью, иногда перекидываясь в карты или кости, чтобы убить время. Их квартира стала напоминать квартиру Дантонов в том же здании за углом, незнакомцы вламывались к ним в любое время дня и ночи, в столовой строчили статьи, спальню превратили в переполненную гостиную и проходной двор.
– Нам следует заказать еще книжные шкафы, – сказала Люсиль. – Ты не можешь складывать все в стопки на полу, я спотыкаюсь о них каждое утро. Тебе действительно необходимы эти старые газеты, Камиль?
– Разумеется. Они содержат доказательства непоследовательности моих противников, и мне не составит труда уличить их в том, что они поменяли свои взгляды.
Люсиль вытащила газету из стопки.
– Эбер, – промолвила она. – Что за унылый хлам.
Ныне Рене Эбер проталкивал свои идеи под маской человека из народа, грубоватого печника с трубкой по имени Папаша Дюшен. Газетка была вульгарной во всех смыслах: простодушная проза, пересыпанная непристойностями.
– Папаша Дюшен – большой роялист. – Камиль отметил пассаж. – Я могу использовать это против тебя, Эбер.
– Он на самом деле похож на Папашу Дюшена? Курит трубку и сквернословит?
