Камиль вскочил, испуганный больше собственными словами, чем словами оппонентов, желая поскорее оказаться среди черных ветвей и равнодушных лиц в саду Тюильри. Его задержал герцог Орлеанский.
– Вам обязательно уходить сейчас? – спросил он с легкой улыбкой, словно речь шла о светском рауте. – Останьтесь. Нехорошо вскакивать посреди речи Робеспьера.
Действия герцога не сочетались с его светскими манерами – он притянул Камиля к себе и усадил на скамью.
– Сидите тихо, – сказал герцог Орлеанский. – Если уйдете сейчас, решат, что вы сделали это намеренно.
– Сен-Жюст меня ненавидит, – промолвил Камиль.
– Сен-Жюст определенно не самый приятный молодой человек, но вы такой не один. Полагаю, я тоже есть в его списке.
– В каком списке?
– Он заведет список, помяните мое слово. Только посмотрите на него.
– У Лакло были списки, – сказал Камиль. – Господи, порой мне хочется, чтобы восемьдесят девятый вернулся. Мне не хватает Лакло.
– И мне. Мне тоже.
В кресле председателя сидел Эро де Сешель. Он обменялся взглядами с коллегами-монтаньярами и поднял бровь, прося объяснений. У них как будто происходила собственная парламентская сессия; Камиль о чем-то спорил с Эгалите. Робеспьер приступил к заключительной части речи – его противникам было нечего сказать и некуда бежать. Камиль намеревался пропустить финал, не дожидаясь аплодисментов. Когда герцог ослабил хватку, он встал и направился к двери. Эро вспомнил, как много лет назад – они еще не были знакомы – Камиль убегал из суда: подбородок вздернут, на лице смесь презрения и ликования. Зима тысяча семьсот девяносто второго года, он снова убегает, на лице смесь презрения и страха.
Аннетты дома не оказалось, и он хотел ретироваться, но Клод услышал его голос и вышел из кабинета.
– Камиль? У вас расстроенный вид. Не убегайте, я хочу с вами поговорить.
Он и сам выглядел расстроенным – осмотрительное, полуофициальное возбуждение. По комнате были разбросаны жирондистские газеты.
– Во что превратилась общественная жизнь! – воскликнул Клод. – Какое падение нравов! Дантону обязательно было такое говорить? Юный депутат Филиппо просит Конвент оставить Дантона в министерстве – логично. Дантон отказывается – тоже логично. После чего считает нужным добавить, что, если Конвент захочет оставить Ролана, лучше спросить его жену. Заявлять такое на публике! Натурально, тут же следует атака на его личную жизнь. И теперь они заняты обсуждением Дантона и Люсиль.
– Ничего нового.
– Почему вы позволяете им такое говорить? Это правда?
– Я думал, вы перестали верить газетам после той истории с Аннеттой и аббатом Терре.
– Это была нелепейшая выдумка – люди на такое падки. Однако неужели вам нравится, что болтают про вас?
– Что именно?
– Якобы Дантон творит что душе угодно и вы не в силах ему помешать.
– Я не в силах ему помешать, – пробормотал Камиль.
– Упоминают и других мужчин. Я не желаю, чтобы так говорили о Люсиль. Вы должны заставить ее…
– Люсиль по душе ее репутация, хотя она ее не вполне заслуживает.
– Но почему? Если это неправда, почему она дает повод к подобным слухам? Очевидно, вы ею пренебрегаете.
– Нет, это не так. Мы живем душа в душу. Но, Клод, не кричите на меня. У меня был ужасный день. Во время речи Робеспьера…
В дверь просунулась голова, в те дни слуги не особенно церемонились с хозяевами.
– Господа, пришел гражданин Робеспьер.
После несостоявшейся помолвки с Адель Робеспьер заглядывал редко. Но от дома его не отлучили – ему удалось сохранить репутацию. Клод поспешил приветствовать гостя. Слуга, запутавшись с обращениями, юркнул за дверь и захлопнул ее за собой.
– Робеспьер, – сказал Клод, – рад вас видеть. Вы не поможете нам разобраться?
– Мой тесть одержим страхом скандала.
– А вы, – просто сказал Клод, – одержимы дьяволом.
– Позвольте мне посмотреть, – сказал Робеспьер. Он пребывал в приподнятом состоянии духа, чего с ним не случалось уже давно, и еле удерживался от смеха. – Асмодей?
– Асмодей начинал серафимом, – сказал Камиль.
– Как и вы. Итак, что заставило вас сбежать во время моей речи?
– Ничего. То есть я кое-чего не понял, позволил себе высказать сомнения, и на меня набросились.
– Да, я знаю. Они об этом сожалеют.
– Только не Сен-Жюст.
– Нет, Сен-Жюст весьма решителен в своих суждениях и не позволяет колебаний.
– Не позволяет? Бога ради, я не нуждаюсь в его позволении. Он сказал, что от меня одна морока. Имеет ли право тот, кто вступил в наши ряды, когда революция уже совершилась, на такие слова?
– Не кричите на меня, Камиль. У него есть право высказывать собственное мнение.
– А у меня, значит, нет?
– Никто вас не обвиняет – они всего лишь возмутились, когда вы его высказали. Камиль болезненно чувствителен, – добавил Робеспьер добродушно, обращаясь к Дюплесси.
– Хотел бы я, чтобы он был более чувствителен в других вопросах. – Клод кивнул в сторону газет.
Робеспьер вроде бы смутился, снял очки, глаза под ними были красными. Клод гадал, откуда у него столько терпения, сколько самообладания, как его хватает на все.
