Он угрюмо кивнул ей через плечо. Вслед Клоду неслись скабрезности, но уловка сработала, и, пока санкюлоты скалились, он захлопнул дверь. Аннетта слышала, как ключ повернулся в замке, затем раздалось пыхтение, когда они навалились на дверь.
Она обернулась к чиновнику:
– Как ваше имя?
– Это не имеет значения.
– Уверена, что имеет, но я узнаю сама, и вы поплатитесь за свое поведение. Начинайте ваш обыск. Вы ничего не найдете.
– Что они за люди? – спросил один из мужчин Элизу.
– Безбожники, мсье, и очень заносчивые.
– Она и впрямь того, ну, с Камилем?
– Это всем известно, – ответила Элиза. – Они часами сидят, запершись. Она говорит, читают газеты.
– А что старик?
– А ничего.
Мужчины рассмеялись.
– Мы могли бы увести тебя с собой, – сказал один из них. – Расспросить тебя кое о чем. Держу пари, ты бы рассказала нам немало забавного.
Он протянул руку, ощупал ткань ее ночной рубашки и дернул Элизу за сосок. Служанка взвизгнула в притворном страхе.
Как будто настоящего недостаточно, подумала Аннетта. Она взяла чиновника за локоть:
– Держите своих людей в рамках приличия. Или у них есть ордер, чтобы заигрывать с моими служанками?
– Говорит совсем как сестра Капетовой женки, – заметил Жанно.
– Это произвол, и можете не сомневаться, через несколько часов его будут обсуждать в Конвенте.
Жанно сплюнул в камин, к сожалению, весьма неточно.
– Адвокатская шайка, – сказал он. – Революция? Это? Придется подождать, пока изведут всех жуликов.
– При нынешних темпах, – заметил чиновник, – ждать осталось недолго.
Вернулся Клод, за ним по пятам следовали два санкюлота. Он надел теплый плащ и принялся медленно и аккуратно натягивать новые перчатки.
– Вообрази, – сказал он, – меня обвинили в том, что я будто бы сжег бумаги. Еще поразительнее, что все это время они держались между мной и окном, а внизу стоял гражданин с пикой. Словно человек моих лет будет прыгать со второго этажа, чтобы убиться им на радость.
Один из санкюлотов взял его под руку. Клод сбросил его ладонь.
– Я пойду сам, – сказал он. – А теперь позвольте мне попрощаться с женой.
Рукой в перчатке он поднес ее пальцы к губам.
– Не плачь, – сказал Клод. – Не плачь, моя Аннетта. Дай знать Камилю.
На другой стороне улицы стояла сияющая новенькая карета, в темноте сверкали глаза. Занавески были наглухо задернуты.
– Какая досада, – сказал Папаша Дюшен, печник. – Либо ночь выдалась неудачной, либо слухи оказались неточны. А слухов ходит немало, разных, есть из чего выбирать. Стоило встать ни свет ни заря, чтобы вытащить Камиля из теплой кровосмесительной постели. Я надеялся, нам удастся арестовать его за нарушение спокойствия. И все же это его испугает. Интересно, к кому он побежит прятаться на сей раз?
Расстроенная Аннетта была на улице Марата час спустя.
– А еще все перерыли, – закончила она. – А еще Элиза. Как служанка она совершенно меня не устраивает, но я не собираюсь стоять и смотреть, как моих домочадцев лапают какие-то уличные мерзавцы. Люсиль, принеси коньяка. Мне нужно выпить.
Когда дочь вышла из комнаты, она прошептала:
– О Камиль, Камиль. Клод успел сжечь бумаги. Думаю, все ваши письма ко мне обратились дымом. Лучше так, чем их прочел бы секционный комитет.
– Понимаю, – сказал Камиль. – Впрочем, они довольно целомудренные.
– Но как я буду без них жить! – В глазах Аннетты стояли слезы. – Я не вынесу, что их больше нет.
Он провел пальцем по ее щеке.
– Я напишу вам еще.
– Но мне нужны те, те! Как мне спросить Клода, сжег ли он письма? Если сжег, значит знал, где они лежат, знал, о чем они. Думаете, он их прочел?
– Нет. Клод благородный человек. Не чета нам с вами. – Он улыбнулся. – Я спрошу его, Аннетта. Как только мы его оттуда вытащим.
– Ты выглядишь бодро, муженек. – Люсиль вернулась с коньяком.
Аннетта подняла глаза на Камиля. Все ему нипочем, подумала она. И залпом осушила бокал.
Речь Камиля в Конвенте была краткой, внятной и тревожной. Кто-то заметил, что родственники политиков могут попасть под подозрение, как любые другие люди, однако большинство точно знало, о чем говорил Камиль, когда описывал ночное вторжение в дом Дюплесси. Вам повезло, если это случилось не с вами, сказал он, впрочем, все еще впереди.
Оглядываясь на полупустые скамьи, депутаты понимали, что Камиль прав. Раздались аплодисменты, когда он упомянул грабительские замашки бывшего театрального кассира, согласный гул – когда осудил систему, позволяющую процветать таким омерзительным субъектам. Когда он сошел с трибуны, встал Дантон и призвал прекратить аресты.
В Тюильри.
– Передайте мои наилучшие пожелания гражданину Вадье и скажите ему, что здесь Фонарный прокурор, – сказал Камиль.
Вадье вызвали с заседания Полицейского комитета его секретари.
– Отложите мои бумаги в сторону, я перед вами собственной персоной, – добродушно улыбнулся Камиль и толкнул Вадье к стене.
– Фонарный прокурор! – удивился Вадье. – Я думал, вы сожалеете о старых временах.
– Назовите это ностальгией, – сказал Камиль. – Привычкой. Называйте как хотите, но имейте в виду, что я не отстану, пока вы не ответите на мои вопросы.
