Следующие два часа Сен-Жюст зачитывал доклад о заговоре фракции дантонистов. Когда он писал эти слова, то воображал, что обвиняемый будет стоять перед ним; однако поправки вносить не стал. Если бы Дантон и впрямь стоял перед ним, чтение прерывалось бы ревом его сторонников и его собственным ревом, но Сен-Жюст обращался к воздуху, и молчание становилось все глубже, питаясь само от себя. Он читал бесстрастно, почти без выражения, не сводя глаз с листов, которые держал в левой руке. Время от времени он вскидывал правую руку, но тут же вяло опускал – единственный жест, который он себе позволял, механический и уравновешенный. Один раз, ближе к концу, он поднял молодое лицо к слушателям:
– И тогда, – пообещал он, – останутся одни патриоты.
Улица Марата.
– Ну что, любовь моя, – обратилась Люсиль к сыну, – ты пойдешь со мной повидаться с крестным? Нет, видимо, нет. Отнесите его к моей матери, – велела она Жанетте.
– Вам надо умыться перед уходом. У вас лицо опухло.
– Не думаю, что его удивят мои слезы. Он мог их предвидеть. Он не станет обращать внимания на то, как я выгляжу. Ему все равно.
– Тут еще больший беспорядок, – сказала Луиза Дантон, – чем у нас, если такое можно вообразить.
Они стояли на развалинах гостиной Люсиль. Все книги валялись на ковре с отодранными обложками, комоды и буфеты зияли пустотой. Золу в камине тщательно переворошили. Она протянула руку и расправила гравюру, изображавшую смерть Марии Стюарт.
– Забрали все его бумаги, – промолвила Люсиль. – Письма. Все до единого. Даже рукопись об Отцах Церкви.
– Если Робеспьер согласится нас принять, что мы ему скажем? Что мы можем ему сказать?
– Тебе лучше молчать, говорить буду я.
– Кто бы мог подумать, что Конвент сдастся без боя?
– Я. Никто, за исключением твоего мужа, не способен противостоять Робеспьеру. Держи, вот письма, – сказала она Жанетте, – каждому члену Комитета общественного спасения. За исключением Сен-Жюста, ему писать бесполезно. А это письма для Полицейского комитета; для Фукье, депутатов, они все подписаны. Проследи, чтобы их отправили немедленно. Если я не получу ответов и Макс не захочет меня видеть, придется придумать другую тактику.
В Люксембургской тюрьме Эро изображал любезного хозяина. В конце концов, изначально это был дворец, а не тюрьма.
– Тайно и поодиночке? Ничего подобного, – сказал Эро. – Время от времени они нас запирают, но большую часть времени мы наслаждаемся обществом друг друга – по правде сказать, я не припомню такого со времен Версаля. Остроумные беседы, изысканные манеры – дамы делают прически и переодеваются три раза на дню. У нас бывают званые ужины. Вам продадут все, что захотите, за исключением оружия. Только следите за своими словами. По меньшей мере половина здесь сидящих – полицейские осведомители.
В комнате, которую Эро именовал «нашим салоном», завсегдатаи разглядывали новеньких. Один из
– Из него вышел бы неплохой кучер.
Генерал Дийон пил и испытывал раскаяние.
– Кто вы такой? – спросил он Филиппо. – Я вас не знаю. Что вы сделали?
– Я критиковал комитет.
– Ясно.
– А, – до Филиппо дошло, – Люсиль была вашей… Господи, прошу прощения, генерал.
– Ничего. Я не возражаю, думайте как хотите. – Генерал, шатаясь, пересек комнату и обнял Камиля. – Раз вы теперь здесь, обещаю бросить пить. Я вас предупреждал. Я же предупреждал вас? Мой бедный Камиль.
– А знаете, – сказал Эро, – вороватая комиссия художеств наложила лапу на мои первые издания.
– Он говорит, – генерал показал на Эро, – что считает ниже своего достоинства защищаться от выдвинутых против него обвинений. Разве так делается? Всё из-за того, что он аристократ. Я тоже аристократ. А еще, любовь моя, я солдат. Не беспокойтесь, – сказал он Камилю, – скоро мы отсюда выйдем.
Улица Оноре.
– Видите ли, – сказала Бабетта, – у него сейчас много уважаемых патриотов, поэтому его нельзя беспокоить.
Люсиль положила письмо на стол.
– Из сострадания, Элизабет, вы проследите, чтобы это письмо попало к нему в руки.
– Ничего хорошего из этого не выйдет. – Она улыбнулась. – Он уже принял решение.
Наверху Робеспьер сидел в одиночестве, ожидая, когда женщины уйдут. Когда они вышли на улицу, солнце проглянуло сквозь тучи, и они пошли по направлению к реке в зеленом и пьянящем весеннем воздухе.
Камиль Демулен – Люсиль, из Люксембургской тюрьмы:
Я обнаружил щель в стене моей комнаты. Я приложил к ней ухо и услышал стоны. Я рискнул произнести в щель несколько слов, и в ответ раздался голос больного. Он спросил, как меня зовут. Я сказал ему, и он воскликнул: Господи, и снова рухнул в постель. Я узнал голос Фабра д’Эглантина. «Да, я Фабр, – сказал он, – но что вы здесь делаете? Настала контрреволюция?»
