– Узнаем в суде. К тому же действовать так нас вынуждают обстоятельства. Должен сказать, все это представляется мне крайне правдоподобным. Ее видели в городе с самого утра ареста, словно она что-то замышляла. Она же не дурочка? И, кроме того, Дийон ее любовник.
– Нет.
– Нет?
– У нее нет любовников.
Сен-Жюст смеется:
– У этой женщины дурная репутация.
– Это все ни на чем не основанные слухи.
– Но об этом толкует весь город! – восклицает Сен-Жюст с тем же пылом. – На площади Пик она беззастенчиво жила с Дантоном как его любовница. И с Эро у нее связь. Все об этом знают.
– Думают, что знают.
– Вы видите только то, что хотите видеть, Робеспьер.
– У нее нет любовников.
– Тогда кто такой Дийон?
– Самый близкий друг Камиля.
– Хорошо, значит, Дийон – его любовник. Мне все едино.
– Господи, – говорит Робеспьер. – Вы превзошли себя.
– Надо спасать республику! – страстно восклицает Сен-Жюст. – Меня не волнуют их грязные делишки. Все, что мне нужно, дать трибуналу способ поскорее с ними покончить.
– А теперь слушайте меня, – говорит Робеспьер. – Раз уж мы все это затеяли, назад пути нет, иначе, если замешкаемся, они обратят все против нас, они воспользуются преимуществом, и мы окажемся на их месте. Да, как вы изящно выразились, мы должны поскорее с ними покончить. Я позволю вам это сделать, но не ждите от меня любви. – Он обращает на Сен-Жюста холодный взгляд. – Хорошо, ступайте в Конвент. Скажете, что при помощи осведомителя Лафлотта мы выявили в тюрьме заговор. Люсиль Демулен при финансовой поддержке… вражеских сил вместе с генералом Дийоном замыслила освободить заключенных, поднять вооруженное восстание у Конвента и убить членов комитета. Затем попросите Конвент издать декрет, запрещающий обвиняемым говорить и требующий завершить суд сегодня или завтра утром.
– Вот ордер на арест Люсиль Демулен. Это придаст делу убедительности, если вы его подпишете.
Робеспьер берет перо и не глядя подписывает.
– Это уже не важно, – говорит он. – Она не захочет жить. Сен-Жюст?
Молодой человек оборачивается и смотрит на него, сидящего за столом, бледного, немногословного, сдержанного.
– Когда все будет закончено и Камиль будет мертв, я не хочу слышать ваших эпитафий. Никто не смеет говорить о нем, я это категорически запрещаю. Когда он умрет, я буду думать о нем в одиночестве.
Свидетельства Фабриция Париса, секретаря Революционного трибунала, на суде над Антуаном Фукье-Тенвилем, 1795 год:
Даже Фукье и его достойный коллега Флерио, при всей своей жестокости, были потрясены поведением этих людей, и свидетель полагал, что им не хватит мужества принести их в жертву. Откуда ему было знать, какие гнусные методы были использованы в конце процесса, какой заговор был сфабрикован в Люксембургской тюрьме, посредством коего… удалось преодолеть сомнения Национального конвента и получить декрет об объявлении вне закона. Роковой декрет был доставлен Амаром и Вулланом (из Полицейского комитета). Парис находился в комнате для свидетелей, когда они прибыли: гнев и страх были написаны на их лицах, так они боялись, что жертвы избегнут смерти; они поприветствовали свидетеля. Вуллан сказал ему: «Негодяи в наших руках, они злоумышляли в Люксембургской тюрьме». Послали за Фукье, который был в зале суда. Он явился тотчас же. Амар сказал ему: «Здесь то, что облегчит вам жизнь». Фукье ответил с улыбкой: «Мы очень в этом нуждались» – и вошел в зал суда с видом триумфатора.
– Они задумали убить мою жену!
Ужасный вопль Камиля перекрывает шум в зале суда. Он пытается броситься на Фукье, а Дантон и Лакруа оттаскивают его назад. Он упирается, что-то кричит Эрманну и разражается рыданиями. Вадье и Давид из Полицейского комитета что-то шепчут присяжным. Не глядя на обвиняемых, Фукье начинает зачитывать декрет Национального конвента:
