Несколько стульев были свободны, и Демидин указал Понятых на один из них. Вова неловко сел лицом к зрителям, а бледный Демидин встал позади него. Справа сидел бородач с тромбоном, а слева – высокая женщина, на голубых коленях которой мёрзла крошечная скрипка.
Спели ещё какую-то песню, и наконец объявили Гимн. При исполнении Гимна было принято вставать. Вовка услышал, как поднимаются люди в партере, и одновременно почувствовал на затылке холодные руки Демидина, заставляющие его сидеть.
Константина Сергеевича знобило. Всё теперь зависело от его собранности. Он ощущал на себе чьи-то взгляды – музыканты посматривали на него и Понятых, но ему казалось, что-то ещё изучает его спину с таким неприятным вниманием, как будто шарит холодными щупальцами между его лопатками. Он заставил себя сосредоточиться. Слишком многое теперь зависело от этих коротких минут.
Загремело знаменитое вступление Гимна. Впечатление было усилено тем, что Демидин и Понятых находились посреди оркестра. Вокруг них забурлили и заблистали торжественные звуки. Фанфарная волна усиливалась и крепла, и на её гребне взметнулся могучий хор.
Вот уже несколько недель Демидин бредил этим моментом. Он стоял, ожидая прилива энергии, чувствуя, как слова Гимна наполняются живым дыханием десятков людей. Шла такая мощь, что его почти сбивало с ног, но его удивило, что патриотических чувств было немного, и исполнители продолжали думать о своём.
Это сокрушительное «БАМ» исходило от тарелок и барабана справа. Демидин выругался про себя. Неужели они вообще не понимают, о чём поют? Он изо всех сил пытался уцепиться за темы державы, государства, Родины, которые путались в потоке совершенно посторонних мыслей.
Покупки, интриги, иностранные командировки… Какой-то Петренко не поехал в Италию, и правильно, что не поехал. Фамилия нового баритона – Щепкин, а рожа у этого Щепкина красная, как полковое знамя. В последнее время в хор набирают исключительно мордастых… У дирижёрской жены одних норковых шуб четыре штуки. Придётся краснеть на родительском собрании потому, что подлец Колька разбил окно. Бред! Бред! Как Понятых может это выдерживать?
У Вовы Понятых сильно кружилась голова. «БАМ-БАМ-БАМ» были похожи на удары стенобитных орудий и выбивали из него чувство реальности, и он терял опору и качался, как язык в гудящем колоколе. Он пытался очистить сознание и проводить через себя энергию хора, но в этом оглушительном пространстве он был слишком мал и его слабые попытки не имели значения.
Демидин чувствовал себя деревом, которое ломает и гнёт штормовой вихрь. Направить эту безумную силу он не мог. Но время неумолимо шло, и ему было необходимо что-то сделать – срочно, немедленно, другого шанса у него может не появиться…
…Он не может контролировать эту лавину энергии. Может ли он хотя бы направить её? Чтобы её направить, мелькнула в его мозгу услышанная где-то мысль…
И кра-снаму зна-ме-ни НА-ше-ей ачиз-ны
…надо ею стать, забыть о себе, чтобы оторваться от земли и понестись вместе с бурей… А потом, в последний момент, навязать ей свою волю. Демидин заставил себя не помнить о реальности и, захлёбываясь в сверкающих вокруг него звуках, почувствовал, как поднимает и поворачивает его вихрь, отрывая от Понятых и от пола, увидел, как бешеными струями закружились музыканты, сцена, зрители, пятна лиц потекли вокруг него белыми лентами, громовые звуки уплотнились…
…мир заполнился невероятной тяжестью, его схватило что-то ужасное, не дающее ему дышать, и когда он думал, что больше не выдержит ни одного мгновения, всё для него кончилось.
Вова почувствовал, как отпустили его руки Демидина. Он оглянулся в поисках Константина Сергеевича и наткнулся лишь на ошарашенные взгляды музыкантов. Тем показалось, что Демидин приподнялся в воздухе, делаясь прозрачным, и, поколебавшись, как пламя свечи, исчез. Зрители услышали, как что-то хлопнуло так, как будто лопнул воздушный шарик. В оркестровую яму пробирался милиционер. В передние ряды потянуло запахом горелой резины.
