— Это «не» — что, миледи?
— Ничего. И перестаньте называть меня так!
— А как прикажете мне называть вас? — Он насмешливо приподнял брови, и это буквально взбесило Кэролайн.
Подбородок ее задрожал, но, не отводя взгляда, она со злостью произнесла:
— Любовницей, если это вас не шокирует. — Ее буквально душила ярость. Она ненавидела их всех: Роберта, Волка. Его, пожалуй, еще более люто, чем покойного супруга. Тот, по крайней мере, до последних минут своей жизни оставался законченным негодяем, но этот... — Вы ведь с завидной быстротой утвердили меня в этой роли, не так ли?!
— Но если мне не изменяет память, вы не высказали особых возражений против подобного оборота дел. Или я ошибаюсь?!
— К стыду моему, ваша память вас нисколько не подвела.
Волк прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда он осмелился снова взглянуть на Кэролайн, она уже повернулась к нему спиной. Он попытался было взять ее за руку, нисколько, впрочем, не удивившись тому, что она с силой вырвала ее.
— Простите меня великодушно за мои слова. Я сожалею, что вел себя...
— Не как джентльмен, — закончила она за него, смерив его с ног до головы презрительным взглядом. — Вы это хотели сказать? Но ведь вы вовсе и не джентльмен, насколько мне известно. Ни в малой степени. И мне думается теперь, Волк Маккейд, что вас по праву можно считать настоящим дикарем, какими запугивают детей в цивилизованных странах!
Волк открыл было рот, чтобы возразить ей, но онемел от ужаса, услыхав продолжение гневной речи Кэролайн.
— И я считаю несправедливыми ваши претензии к отцу, что покойный якобы дразнил вас рассказами о нашей с ним частной жизни. Ведь вы заранее решили нанести ему чувствительнейший удар, сделав меня своей любовницей, и с легкостью добились осуществления своих намерений! Не возражайте! — Кэролайн предостерегающе подняла руку. — Не отягчайте свою совесть заведомой ложью. На ней и так уже лежит достаточно тяжкое бремя. В глазах ваших я вижу правду!
— Кэролайн! — Волк шагнул к Кэролайн, но она, не двинувшись с места, остановила его взглядом. Он понял, что попытки коснуться ее, равно как и объясниться, ни к чему не приведут. Бесполезно было и просить прощения. Такую вину не искупить словами, и Волк прекрасно знал об этом.
А ведь поначалу все складывалось так удачно, и неожиданная возможность наказать отца и отомстить за мать чрезвычайно обрадовала его. Ах, как горько пожалел теперь Волк о том, что не послушался слабого голоса совести, нашептывавшего ему, что приносить эту доверчивую, славную девушку в жертву своим планам — подло и грешно. Но разве он мог тогда предвидеть, что столь блестяще проведенная кампания закончится в итоге его собственным поражением? Что Хрупкая леди превратится для него из орудия мести в самую любимую и желанную женщину на свете?
Они, возможно, могли бы быть счастливы вместе, печально думал Волк. Но теперь об этом нечего и мечтать. Если Кэролайн и питала к нему хоть малую толику приязни, то после его разоблачения он не может рассчитывать ни на какие чувства с ее стороны, кроме вражды и презрения. И глаза ее, прежде лучившиеся добротой и нежностью, теперь, после этого тяжелого разговора, полны гнева и печали.
— Уйдите, пожалуйста. — Голос Кэролайн прозвучал ровно и бесстрастно. Она не вынесла бы дальнейших разговоров с ним, его лжи и унизительных попыток обелить себя. Только не это! Ей просто необходимо было остаться в одиночестве. Волк несмело протянул к ней руку, затем бессильно уронил ее и потупил взор. Внешнее спокойствие давалось Кэролайн с невероятным трудом. Она держалась из последних сил, с ужасом думая, что стоило Волку повести себя настойчивее, насильно заключить ее в объятия, моля о прощении, и она, возможно, беспомощно разрыдалась бы на его груди, спрашивая сквозь слезы, что заставило его поступить с ней так жестоко и бесчестно. Но разве можно допустить подобное? Не довольно ли глупостей успела она наделала, едва ступив на землю этой чужой полудикой страны?
О Боже, когда же наконец этот человек уйдет и оставит ее одну?!
Волк, еще немного помедлив, словно на что-то надеясь вздохнул и, повернувшись, бесшумно вышел из комнаты, притворив за собой дверь.
Кэролайн, пошатываясь на внезапно ставших точно ватными ногах, добрела до кресла-качалки и бессильно опустилась в него. Растерянность и шок от пережитого сменило глухое отчаяние, к которому добавились гнев, досада и раскаяние в содеянном. Выходит, идя на поводу у собственных страстей, она угодила в хитро замаскированную ловушку, которую устроил для нее этот дикарь, несомненно весьма опытный и искусный в подобных делах.
