– Наломали мы, короче, дров! – поправляла Штопочка и слабо улыбалась.
– А помнишь лесных старушек? – продолжал Родион.
Далеко от города, на раскисших грунтовках, они порой встречали невероятных людей. Несколько раз попадались крошечные старушки с маленькими личиками, с торчащими легкими волосами, похожими на одуванчик. Иногда с палками для скандинавской ходьбы, иногда без палок. Было непонятно, сколько им лет и как они забрались в такую даль. Штопочку эти старушки почему-то приводили в глубокую задумчивость. После таких встреч она всегда начинала договариваться с Родионом, что, когда ей будет девяносто лет, он тоже будет брать ее на дальние пробежки. И Родион ей обещал – не задумываясь, что и сам он будет не моложе. Да и доживет ли?
Никогда прежде Штопочка и Родион не были так близки, как сейчас в больнице. Раньше они почти и не разговаривали. Только как исключение. По лесам носились обычно молча, ведьмарей выслеживали тоже молча. Разве что изредка Родион рычал какие-то команды, типа «бежим!», «лежим!», «окружаем!», «болты взяла?» или в недовольном стиле: «куда бежишь?», «куда лежишь?», «как окружаешь?!», а Штопочка либо отвечала на эти команды ворчанием, либо просто слушалась, потому что только один Родион мог заставить ее слушаться, как ее саму слушался Зверь.
Пищала система. На мониторе всплескивали, ломаясь, пики кардиограммы. В руке у Штопочки торчал кран для капельницы, который не снимали, чтобы каждый раз не дырявить руку, только забинтовывали его и закрывали. По крану капельницы ползала золотая пчела. Вертелась на месте, недовольно гудела и словно требовала у Штопочки немедленно вытащить и выбросить эту дрянь. Но дрянь оставалась.
Когда Родион пытался выяснить у Лехура, надолго ли Штопочка «залипла» в реанимации, Лехур выдавал ему непонятные медицинские ответы, цель которых, как видно, состояла в том, чтобы уклониться от простых и ясных ответов. «Она будет жить?» – «Состояние тяжелое. Пока стабильное». – «Ей лучше?» – «Делаем все, что в наших силах».
Остальных шныров неопределенные ответы Лехура тоже не устраивали, а средние шныры так и вовсе додумались заслать в реанимацию невидимку Даню. Даня отправился в реанимацию на разведку и вернулся вечером:
– Господа! Взаимное встречное почтение всем, кого не видел! Не знаю уж, как ночью, но днем там просто куча народу! Врачи какие-то, медсестры! Ни на ком нет даже бахил! И все туда-сюда шастают! А я стою такой весь невидимый и даже не совсем одетый. Одна на меня налетела – всего чаем облила!
– В реанимации нельзя пить чай! – твердо сказала Лена.
– Можно, если он стерильный. Например, чай со спиртом или кофе с коньяком можно, а чай с малиной нельзя, – предположил Макар.
– Узнал что-то? – спросила Лена.
Даня тревожно покосился на слушающего его Родиона.
– Говори! – жестко сказал Родион.
– Плохо там все, господа… Я доктору через плечо заглянул, у нее в карте целый медицинский роман! Они, конечно, шифруются всеми этими своими кодами и кошмарным почерком, но у меня есть мозг и Интернет… Короче, упрощая до дебилизма: они понятия не имеют, что со Штопочкой делать. – Даня, спохватившись, осекся.
– Ну! Не застревай! – мрачно сказал Родион.
– Там помимо всего прочего еще куски ватника в рану попали. А на ватнике у Штопочки только чумных бактерий и не было. Антибиотики не справляются.
– А Лехур что? – спросил Родион. Он вспомнил, какой слабой и благостной была вчера Штопочка. Такой неузнаваемо благостной, словно уже знала что-то, чего не знал он сам.
– Лехур хирург. Он свою работу сделал, – торопливо сказал Даня. – И потом – никто же не говорит, что все плохо! Современная медицина творит чудеса!
Родиона захлестнули злоба и безнадежность. Он старается, он что-то делает, он барахтается, а все бессмысленно. С ситуацией не справляется.
Чувство, что он не справляется с ситуацией, для мужчины самое мучительное. Ты дергаешься, ты бьешься – а в упряжи вместе с тобой дохлые лошади! Если бы они тянули, если бы хоть немного переставляли ноги! Но жизнь – это как малярийный госпиталь где-нибудь в жарких широтах. Один шевелится и носит воду. Другие все лежат в лежку и бредят. Потом и этот падает, и начинает шевелиться уже какой-нибудь другой, потому что воду все же носить надо.
Был уже вечер. Родион мог отправляться к Штопочке и сидеть у нее всю ночь. Если надо – просто смотреть, как она спит. Если не спит – рассказывать ей что-то, как вчера ночью. Но у него не было сейчас никаких сил. Вместо любви его наполняла ненависть. Он обнаружил вдруг, что ненавидит на свете три вещи: Гая, Делибаша и ШНыр. ШНыр, Делибаша и Гая. Причем он даже не мог определить, что из трех ненавидит сильнее.
