Отец, слишком увлечённый записями, не обратил на его слова внимания. Молодой. Живой. От него будто исходило свечение. И чем дольше Максим смотрел на отца, тем сильнее приходилось щуриться. Свечение обжигало, становилось невыносимым. Максим отвёл взгляд.
Посмотрел на свои детские худенькие руки. На белую майку, на льняные шорты с оттопыренными карманами. Максим мог начать всё сначала. Принять своё детское тело. Остаться здесь, в Иркутске. Ведь это его сон. Значит, он переубедит отца. А может, и переубеждать не потребуется. Достаточно захотеть. Исчезнут бумаги, книги. Исчезнет Город Солнца. Отец посмотрит на Максима. Что-нибудь ему скажет. Предложит прогуляться, а лучше – сделать маме сюрприз. Рвануть на Центральный рынок, успеть там на последний из дообеденных автобусов и поехать в Лебединку. Вместе заночевать на даче, и возиться с костром во дворе, и слушать, как в тайге за Тунгуской воют волки, и пугать друг друга страшилками. Всё будет иначе. Никакой «Изиды», никаких древностей, никаких приключений. Отец, как и мама, пойдёт преподавать. Они будут обычной семьёй. Максим исправит то, что требовало исправлений, а то, что было хорошо само по себе, сохранит. Вовремя познакомится с другом, встретит его сестру. Будет вести себя иначе. Открыто. С улыбкой. И однажды забудет, что погрузился в сон.
Максим вздохнул. В слезах опустился на ковёр и принялся водить пальцем по треугольникам и овалам. Не мог оставить настоящую маму в настоящем мире, оставить там друзей, запертых в скальной лакуне с отшельником и обезумевшим богачом. Впрочем, дело не в маме, не в друзьях. Дело в самом Максиме. Он не мог оставить себя.
– А если бы в твоих силах было сделать сон явью? – тихо спросил отец. – Начать сначала, действительно вновь стать ребёнком. И твои друзья вернулись бы в своё детство, и мама была бы рядом, счастливая, не познавшая горя.
– Невозможно. – Максим поднял голову. Увидел, что отец отчасти потерял человеческий облик. Стал наполовину ягуаром, сотканным из солнечных бликов.
– И всё же.
– Неважно, возможно это или нет? – без улыбки спросил Максим. – Важно, на что я готов, окажись это возможным?
– Да.
– Тогда… Нет. Я бы отказался начать сначала.
– Почему?
– Потому что нет смысла. Вернуться в прошлое – всё равно что умереть. Эту другую, переиначенную жизнь проживёт кто-то другой. А я хочу быть тем, кто я есть. С грузом моих ошибок и недостатков. Прости…
Максим выпустил из руки синюю записку монаха. Знал, что в ней написано. Знал с того дня, когда поднялся по лестнице в горном ущелье, когда оказался на второй террасе возрождённого Эдема, когда увидел отшельника и пойманного им оленя. Всегда знал.
Максим закрыл глаза. Погрузился в отрешение. Перестал дышать, чтобы звуком дыхания не тревожить свой покой.
Тьма вокруг высветлялась бежевыми пятнами и мелкой россыпью красных угольков. Никакого мельтешения.
Максим открыл глаза. Увидел над собой Аню. Она обеспокоенно смотрела на него. В её глазах угадывался испуг.
– Ты как? – тихо спросила она.
Максим вернулся. Сны прекратились. Осознал это, вдохнув скальную духоту, почувствовав прикосновение Аниной руки к своему лбу. Мгновение назад казалось, что грёзы от яви не отличить. Максим заблуждался. Ничто не сравнится с реальностью.
– Пить.
Рот и горло пересохли так, словно Максим не пил несколько дней. Губы растрескались.
– Сейчас. – Аня сняла с пояса фляжку. – Ты как?
– В порядке, – промолвил Максим между глотками воды.
– Ты упал… Я даже не поняла…
– Давно?
– Что?
– Давно упал?
– Да нет. Секунд десять назад, – Аня улыбнулась.
Максим, отложив фляжку, услышал голоса. Скоробогатов продолжал по-испански спорить с отшельником.
– Переводить? – неуверенно спросила Аня. – О господи…
– Что?
– Твои волосы! У тебя… – Аня провела рукой по волосам Максима. Бережно взъерошила их.
– Да что там?
– У тебя седая прядь, – с ужасом выдохнула Аня и поднесла руку Максима к его голове, словно он мог на ощупь определить цвет волос.
– Ну, седая так седая, – с безразличием сказал он. Затем мягче добавил: – Не переживай. Со мной всё в порядке.
– Когда ты…
– Потом расскажу.
Аня покорно кивнула.
Максим встал. Тело ныло, обветренное и невесомое. Максим пошатнулся – выставил руку, но вовремя её отдёрнул. Не хотел дотронуться до монолита, который вновь стал непроницаемо чёрным. Аня поддержала Максима. Он постоял несколько мгновений. Восстановил дыхание. Убедился, что голова не кружится. Кивнул Ане, показывая, что может стоять самостоятельно. Сделал несколько шагов в сторону. Выйдя из-за монолита, увидел Диму и Покачалова. Они застыли на входе в скальную лакуну. Ослеплённые, не могли отвести взгляд от монолита.
Максим повернулся к старику и, не обращая внимания на говорившего Скоробогатова, отчётливо произнёс по-русски:
– Отец.
Следом пришла тишина. Аркадий Иванович, как и выглянувшая из-за монолита Аня, как и Покачалов с Димой, уставился на отшельника.
Сейчас он казался как никогда старым, ветхим. Его болезненно-белая бумажная кожа, его выцветшие волосы, иссушённое тело… Что с ним произошло?
