Покончив с тапиром, Егоров жестами приказал Баникантхе очистить стол и принести ему из лагеря письменные принадлежности. Илья Абрамович назначил себя секретарём суда и собирался вести протокол судебного заседания – сжато, на испанском языке описывать происходящее. Ведение протокола и сами завитки письменных слов должны были повлиять как на индейцев, так и на метисов. Пусть видят и чувствуют власть людей, нанявших их в экспедицию, и не забывают о неотвратимости наказания – настоящего, вдумчивого. Люди Скоробогатова не были бандитами, чтобы впопыхах и произвольно вершить чужими судьбами.
Вскоре суд был созван в полном составе. Пленников со скрученными руками и ногами усадили на колени, привязали к пенькам. Шахбан встал за их спинами. Аркадий Иванович, Константин Евгеньевич и Лизавета Аркадьевна заняли места под навесом, спиной к пруду. Четверо индейцев были отряжены обмахивать Егорова и Скоробогатова опахалами из пальмовых листьев, остальные произвольно расположились по правую и левую руку от судейского кресла: одни – стоя, другие – сидя на принесённых из лагеря ящиках. Отдельно на скамейках сидели метисы, Артуро и Покачалов. Стол Егорова располагался слева, в равном отдалении от судьи и подсудимых, спиной к пойменной низменности и лицом к святилищу.
Дмитрия, пятого из обвиняемых, связывать не пришлось. Его оставили лежать на носилках из переплетённых ветвей. Он выжил после укуса бушмейстера. Молодец. Крепкий мальчишка. Несмотря на покалеченную ногу, умудрялся поспевать за друзьями. Но выбрал сторону хлеба, не смазанную маслом. И обломал зубы. Егоров усмехнулся, довольный сравнением. А ведь Дмитрий ему нравился. В Индии они сблизились. Мальчишка говорил с ним откровенно и расцветал от похвалы, между прочим, вполне заслуженной. Своих детей у Ильи Абрамовича не было. Не то чтобы Илья Абрамович представлял своего сына именно таким, однако допускал, что после истории с Городом Солнца его общение с Дмитрием продолжится. Егоров помогал ему собирать материалы для книги, всячески подбадривал, обещал присоветовать издателя, а потом Дмитрий сбежал. Илья Абрамович запретил доктору Муньосу тратить на мальчишку даже бинты. Какой смысл? Медикаментов осталось мало, а Дмитрий всё равно умрёт. Никто не будет с ним нянчиться и ждать его выздоровления. В лучшем случае его просто оставят на луговине одного.
Расправив перед собой новенькую разлинованную тетрадь, записав дату и состав суда, Егоров с позволения Скоробогатова открыл судебное заседание и объявил о начатом разбирательстве дела. Доложил о явке, убедился, что отводов нет, и предоставил вступительное слово Артуро. Испанец, как и просил Илья Абрамович, напомнил всем, что
«Изо всех наших ранили в этом селении лишь меня одного: Господу было угодно, чтобы мне попали стрелою в самый глаз, и стрела та дошла мне до затылка, и от той раны я потерял одно око, и дело обошлось не без мучений, и в болях я тоже не чувствовал недостатка. За всё это я возношу хвалу Всевышнему, который без моей на то заслуги даровал мне жизнь, дабы я исправился и служил бы Ему лучше, чем прежде».
– Очень хорошо, – заключил Илья Абрамович и внёс в тетрадь запись о том, что Артуро призвал обвиняемых к смирению.
Вслед за Артуро слово получил Сальников, и Константин Евгеньевич принялся, как того и следовало ожидать, с жаром обличать Максима, виновного прежде всего в том, что он похож на своего отца – не только внешностью, но и поступками.
Скоробогатов, одетый в безупречно чистые рубашку с декоративными погонами и песочные брюки-карго, сидел в кресле. Откинувшись в уютный уголок между спинкой и левой боковиной, сложил обе руки на подлокотный валик и безучастно смотрел в пустоту. Кресло, сделанное на заказ, – подарок его покойной жены, Ольги Константиновны. Егоров сам помогал ей выбирать цвет кожи, размер ромбовидной стёжки на боковинах и спинке, даже форму накладок на места, где стёжки пересекались. Любимое домашнее кресло Аркадия Ивановича. Символично, что, отправившись к возрождённому Эдему, он взял его с собой.
