Ярош стоял возле машины. В хорошо сшитом, отутюженном сером костюме, он был совсем не тот богатырь-волшебник в белом халате, которого в больнице все любили и боялись. Он даже показался не таким высоким и сильным и улыбался не так, как в палате, — проще, теплее. Зося вдруг отчетливее, чем когда-либо прежде, увидела сейчас в нем того, до дерзости смелого, веселого Виктора, которого прятала на чердаке девятнадцать лет назад. И улыбался он, как тогда, и почти так же немного смутился. Она тоже улыбнулась, и — удивительно! — страх ее как рукой сняло. Антон Кузьмич взял из ее рук узелок, сказал опять-таки совсем не так, как в палате:
— Поздравляю. Больница у нас хорошая, но лучше в нее не попадать. — Он открыл заднюю дверцу, а сам пошел садиться за руль.
— Разве Кирилла Васильевича нет? — оглянулась Маша.
— У него вчера отняли права за превышение скорости. Сегодня объясняется с инспекцией.
Маша засмеялась.
— Это я накаркала. Помните, сказала: «Отнимут у вас права». А он: «Типун вам на язык».
Почему-то хорошо стало Зосе от этого их шутливого разговора о человеке, которого она. знала только по рассказам Маши: как он упал в обморок на операции.
Машина развернулась и выехала за ворота. Зося бросила последний взгляд на больницу, но уже без сожаления, без желания остаться там. Ярош вел машину осторожно, медленно. Зося залюбовалась городом, почти незнакомым, новым. Хотя жила она здесь уже четыре года, но редко ездила со своей далекой окраины в центр… Она смотрела на молодые липы, каштаны, сердце ее полнилось здоровой, незнакомой или давно забытой радостью. И она улыбалась, не подозревая, что Ярош видит ее улыбку в зеркальце.
Шикович ждал их у подъезда. Машина еще не успела остановиться, а Зося уже догадалась, что это он.
— Кирилл Васильевич? — спросила она у Маши.
— Видно, права ему вернули — лысина блестит, как масленый блин, — пошутил Ярош.
Зося вышла из машины и первая протянула Шиковичу руку.
Он осторожно сжал ее тонкие сухие горячие пальцы и долго не выпускал — разглядывал. женщину с бесцеремонным любопытством. Его приятно поразило, что лицо у нее совсем не измученное, как ему представлялось, немного бледное, но, пожалуй, даже красивое. Все пережитое оставило след разве что в глазах, больших, голубых, слишком много говорящих, как это бывает после тяжелой болезни, да в мелких морщинках в уголках глаз, да в складке, прорезающей высокий белый лоб. Зося смутилась от его взгляда, опустила глаза, но справилась с собой, улыбнулась и спросила:
— Вернули вам права?
— О, — удивился Шикович. — Вы уже знаете? Вернули, но заменили, черти, талон. Однако поздравляю вас. Поверьте, я так за вас рад! Этому кудеснику надо при жизни памятник поставить. Верно? — кивнул он в сторону Яроша, запиравшего машину.
И Зося и Маша любовно улыбнулись кудеснику. А сам кудесник сердито нахмурился:
— Пошли. От Кирилла Васильевича вы немало сказок услышите..
— Погоди, — остановил его Шикович. — Софью Степановну веду в квартиру я. Прошу, — он шутливо подставил ей локоть. И она непринужденно оперлась на его руку. Пошла быстро, смело. Машу это приятно удивило: еще утром в больничном саду Зося прогуливалась медленно, боязливо.
На площадке второго этажа Кирилл остановился, достал из кармана плоский ключик от английского замка, торжественно вручил его Зосе.
Все увидели, как задрожала ее рука.
— Открывайте.
Она никак не могла попасть ключом в замочную скважину.
Потом, как бы обрадовавшись, что дверь наконец открылась, быстро вошла в темноватый тесный коридорчик и остановилась в дверях комнаты ослепленная: широкое окно, новая мебель, цветы, фрукты… Оглянувшись, она словно позвала на помощь:
— Антон Кузьмич!
Ярош прошел мимо нее и сказал смущенно, а потому, казалось, сердито:
— Ну, ну… без всяких… ничего особенного. Потом, потом… Все это ваше. Живите. А мы сейчас выпьем за ваше здоровье… За новоселье. Маша!
— Погоди, испортишь всю церемонию! — Шикович любил внешние эффекты.
Они все трое засуетились вокруг стола, на какое-то время, должно быть, забыв о хозяйке, которая все еще, ослепленная и оглушенная, стояла у порога. Вдруг она шагнула вперед и, как слепая, выставив перед собой руки, подошла к Ярошу. Маленькая, тоненькая, как девочка, в измятом штапельном платьице, она заглянула снизу в глаза ему, порывисто прижалась лицом к его широкой груди и… зарыдала. Он, растерявшись, стоял, широко расставив руки, держа в одной бутылку. Словно боялся прикоснуться к ней, оторвать ее от себя. Повторял:
— Не надо… Не надо… Что вы?.. Пожалуйста. Зося… Софья Степановна…
Маша мигом слетала на кухню и вернулась со стаканом воды. Но Шикович взглядом остановил ее: «Не нужно, не трогайте» — и осторожно забрал у Яроша бутылку с шампанским.
Товарищи Маши по работе, наверное, очень удивились бы, если б узнали, что она, Маша Литвин, серьезная, рассудительная, способна на легкомысленные поступки. Но как иначе назвать то, что она попеременно встречалась то со Славиком, то с Тарасом?..
