Кирилл жарил себе на керогазе яичницу, варил крепкий черный кофе и радовался дождю и одиночеству. Думал, с каким наслаждением и подъемом он поработает. Он писал об организации подполья, первом горкоме, твердом и мужественном Дубецком, о группах Гончарова, Мурыгина, о Яроше — о всех, кто первым начинал борьбу и деятельность которых была полностью ясна и для него и для тех, кто должен дать книге путевку в жизнь.
Он пока обходил «белые пятна». Их немало, и самое большое — группа инфекционной больницы, которую покуда никто не признает. Статью его, не печатают. А новые документальные доказательства обнаружить не удается. Это злило, потому что мешало последовательному развертыванию событий в повести. Но в последние дни он нашел такой композиционный ход, который позволял историю Савича и всей больничной группы написать и вставить позднее. Работа сдвинулась с места.
Он рвался к столу. А сел — и почувствовал, что не может писать. Пожалуй, слишком уж тихо и единоко. Непривычно. А главное, слишком много мыслей сразу. Они, как морские волны, набегают друг на друга, разбиваются о берег — о его стремление сосредоточиться, и в результате остается одна пена да случайные, ненужные для работы обломки — клочки каких-то воспоминаний.
Всплыло в памяти вчерашнее партийное собрание в редакции. Новая вылазка Рагойши. Вдруг под конец, когда была исчерпана повестка дня, он поднял вопрос об идейных позициях Щиклвича. Почему не пошли обе его статьи — и-тзчж««и^ЧР. коЖ, пзе в Загалье?
«О че. ял Пщет Шикович? Народ обсуждает программу'Строительства коммунизма, а Шикович в это время — обратите внимание! — какой показывает колхоз, что говорит о трудодне, о культуре села? Сквозь какие очки он смотрит на мир? Вот что должны мы спросить у коммуниста Шиковича»,
Рагойшу не поддержали. Кирилл отнесся там, на собрании, к этому очередному наскоку Рагойши с иронией, зная, как того бесит его спокойствие.
А сегодня, вспомнив, разозлился.
«Нет, черт возьми, я добьюсь, что статьи будут напечатаны! И одна и другая. Потому что это как раз то, о чем говорится в Программе. В обком пойду. В ЦК пошлю. Не может считаться хорошим такой колхоз, как в Загалье, И такой председатель, как Грак! Да и такой журналист, как ты, чурбан!»
"Взволнованный, он начал шагать взад-вперед по своей мансарде. Одна половица попискивала, и это еще больше раздражало и злило. Он беспощадно «разносил» своих противников. Ра-гойшу «уничтожил» сразу, легко. «Ударил» по Тукало — «дураков надо бить». Дураков! А кто такой Гукан? Он было замахнулся и на него, но… Нет, этот не дурак. Но кто? Вспомнил, как несколько дней назад звонил ему. Из издательства прислали письмо с предложением переиздать книжку Гукана, но просили сделать некоторые поправки. Шикович разозлился: в издательстве считают, что поправки должен делать он, «литературный писарь». Нет, хватит! Не нужен ему легкий гонорар! Да, наконец, никакие поправки не спасут книги, пропитанной духом культа личности. Кирилл как-то просматривал ее, и ему гадко становилось, что десять лет назад он мог это писать.
Он сказал Гукану по телефону:
— Я отвечаю в издательство: книга требует коренной переработки, а потому о переиздании ее в ближайшее время не может быть и речи. Согласен, Семен Парфенович?
Гукан долго не отвечал, но в трубке было слышно его тяжелое дыхание. Наконец он сказал далеким осипшим голосом:
— Я вас прошу зайти ко мне. Нам надо поговорить.
Шикович не пошел: «Тебе надо — приходи сам»..
Теперь он думал, что ему следует все-таки пойти и вызвать Гукана на откровенный разговор. Однако знал, что после письма, которое показал ему Тарасов, и особенно после истории с квартирой для Зоей ему трудно будет говорить с этим человеком. Он испытывал к Гукану не только неприязнь, но и нечто похуже. Однако исследователь в любых условиях должен оставаться объективным. Возьмут чувства верх над разумом — до истины не докопаешься.
«Надо сходить, — решил он, стоя у застекленной двери, выходившей на маленький балкончик мансарды. По желтому покатому полу балкона катились дождевые слезы… Простор луга, старица, лозняки тонули в туманной мгле. — Нет, сперва надо расспросить Зосю. Чертов Ярош! Как он оберегает ее!»
Потом вспомнил о том, что рассказала ему жена: Ира влюблена в Тараса, а тот увлекся этой рыжей сестрой. Валя говорила о Маше не очень доброжелательно, а он, Кирилл, подумал тогда, да и сейчас думает, что Тарас сделал правильный выбор. Если б должен был выбирать он, Кирилл Шикович, он тоже выбрал бы Машу. Он не сказал этого жене. А теперь почувствовал себя виноватым перед собственной дочерью. Попробовал отогнать все эти мысли, заставить себя работать.
«Я возьму тебя, Кирилл, за шиворот и посажу за стол. Ты просто лодырь. Ты чудовищный лодырь, таких, надо выгонять из того общества, которое мы построим, — безжалостно корил он себя и тут же придрался к собственным словам: — А куда ты его выгонишь? Гони прочь самого себя. Под дождь его, собачьего сына!» И он вышел под дождь, стоял, пока не намокли волосы и не потекли струйки по лицу, по шее, за воротник куртки.
