— Думаю, — ответил, не обернувшись, Антон Кузьмич. — Я, кажется, начинаю видеть смысл в том, что ты делаешь. После твоего рассказа…
— Слава богу, наконец-то дошло до твоих заспиртованных мозгов. Ты должен завтра же разрешить мне побеседовать с Зосей!
— Нет! — Ярош быстрее погнал блесну. — Нет! Ты как азартный игрок. Тебе только бы скорей выиграть. А у меня жизнь человека. Я не играю жизнью.
— Ты холоден, как эта щука! — кивнул Кирилл назад, где в траве судорожно раздувала жабры, задыхаясь на воздухе, светлая речная щучка, пойманная, как ни странно, Шиковичем. Неожиданная удача друга разожгла рыбацкий азарт Яроша.
— Не хвастай своей щукой. Дрянь щучка. А главное, все равно дома не поверят, если я не подтвержу.
— Пошел ты… Эскулап! Коновал!
— Мыло, ошень мыло, — беззлобно бубнил Ярош, снова закидывая блесну. — А ты знаешь, что коновал весьма тонкая профессия?
— Антон, ты меня своим дурацким спокойствием доведешь до того, что я сегодня напьюсь.
— Пей. Река рядом.
— А-а, черт! Дулю ж ты у меня съешь, а не уху, — и, швырнув в траву спиннинг, Кирилл с воинственным видом направился к щуке.
Ярош кинулся ему наперерез, схватил за руки.
— Э! Что ты дурак, я знаю, но выкинуть такую щуку!
Шикович хотел подставить ему ножку, но Антон Кузьмич легко поднял своего пятипудо-вого друга, потащил к обрыву.
— Остужу я твою горячую голову.
— Погоди, на том берегу люди. Нарочно потону тебя посадят.
Ярош опустил Кирилла на землю. Они уселись на мягкой траве, свесив ноги с обрыва. И так, уже серьезные, беседуя, просидели, пока с неба не полилось в реку расплавленное золото заката.
Маша влетела в палату веселая, возбужденная. Подбежала к постели Зоей, присела, осторожно обняла ее,
— Ура, Софья Степановна! Чудесная кардиограмма! Все эти лысые дяди — консилиум — поздравляют Антона Кузьмича. Блестящая операция. Редкая! Скоро мы с вами будем танцевать. Вы любите танцевать?
Большие Зосины глаза вдруг наполнились слезами.
— Что вы? — испугалась Маша.
— Ничего, — Зося вытерла слезы уголком простыни. — Это я так. Я любила танцевать. Но я была школьница. Меня не пускали на вечера. Только в драмкружок. — Она печально улыбнулась.
«Боже мой! Ведь эти двадцать лет она как будто и не жила, — ужаснулась Маша. — И сейчас еще у нее грустные глаза. Если б я знала, чем ее порадовать!»
— С завтрашнего дня за вас возьмется врач лечебной физкультуры.
Зося в знак благодарности чуть заметно кивнула.
До операции она была более разговорчивой и любопытной. А теперь точно боится заговорить, потерять силу, которая медленно возвращается к ней.
Действительно, Зося с каждым днем чувствовала прилив этой новой силы, давно уже забытой, и ей было хорошо и… страшно. Никогда, ни в гестапо, ни в лагере, ни перед операцией у нее не было таких приступов страха, какие приходят иной раз теперь. Часто снилось, что у нее опять больное сердце, что ей опять не хватает воздуха, и она просыпалась в холодном поту и прислушивалась к себе. Ну вот, сердце снова лихорадочно колотится. Но проходят минуты, и оно начинает биться ровно, спокойно, в руки и ноги возвращается здоровая сила. Ей хочется рассказать про свой страх Антону Кузьмичу или Маше, но она не решается, суеверно боится — не спугнуть бы словами эту чудесную силу.
С благодарностью Зося глядит на Машу, любуется ее золотыми ресницами и такими же необыкновенными волосами и едва сдерживается, чтобы не сказать, как полюбила ее. Но почему-то и эти слова она боится произнести. А Маша тоже завороженно, с нежностью, как на ребенка, смотрит на Зосю, ищет, чем бы развеселить ее, и мучается оттого, что ничего не может придумать. Изредка они улыбнутся друг другу глазами, взглядом признаются в любви.
— Софья Степановна, хотите я вам почитаю стихи? Антон Кузьмич любит Блока, и у него в кабинете лежит томик.
Зося чуть заметно кивнула головой и закрыла глаза.
Обрадованная Маша побежала за книгой. Она не видела, как Зося вздрогнула от этого неожиданного предложения. Блока любил ее отец и читал ей, когда она была маленькой. Мать не очень одобряла это, она предпочитала Маяковского. Они по-разному воспитывали ее, мать и отец. Мать, например, чтоб научить ее плавать, однажды столкнула с лодки на середине реки и так напугала отца, что у того чуть не сделался сердечный припадок. В девятом классе Зося тоже полюбила Блока.
После войны она редко думала о матери. А когда Маша сказала о Блоке, почему-то вспомнилась мать, и сердце ее, еще не зажившее, сжалось и защемило забытой болью. Мать погибла в Польше, у жены ее брата есть извещение, в каком городе она похоронена.
Зося подумала: «Когда я совсем поправлюсь, то соберу денег и съезжу на ее могилу». И вдруг снова страх: «Неужели меня не пустят на могилу матери?»
Вспомнила, что, вернувшись из Германии, она не могла разыскать могилы отца, хотя знала, где его похоронили, и ей захотелось плакать. Она пыталась удержаться и не справилась — заплакала по-детски, навзрыд. Соседка, тоже послеоперационная, слабым голосом спросила:
