– Есть четыре птицы. Все они являются детьми одних родителей, но питаются по-разному: одна пьёт воду, вторая – кровь, третья – яд, и, наконец, четвёртая птица пьёт слёзы. Дольше всех живёт птица, которая пьёт кровь. Как вы думаете, какая из них умрёт раньше всех?
– Птица, которая пьёт яд! – торжествующе выкрикнул Тинахан, обратив на себя внимание всех членов отряда.
– Ты не прав, – покачал головой Кейгон. – Это птица, которая пьёт слёзы.
Тинахан напряг свой гребень, а Рюн едва заметно улыбнулся.
– Можно умереть, если выпить чужие слёзы? – дрожащим голосом спросил Пихён, которого покоробило от упоминания крови.
– Да, птица, которая пьёт кровь, живёт дольше всех, потому что она питается чем-то драгоценным, что никто не хочет отдавать. А разве слёзы нужны кому-то? Они сами текут из наших глаз, и никто не спешит удержать их в себе. Так что неудивительно, что вы не сможете прожить долгую жизнь, если будете питаться чем-то настолько негодным. Вот только…
– Что?
– Птица, которая пьёт слёзы, поёт самую красивую песню.
Рюн и Тинахан переглянулись, не поняв ни слова из того, что сказал Кейгон. Но только не Пихён. На его лице расцвела счастливая улыбка, глядя на которую Кейгон наконец смог как следует попрощаться со всеми:
– Прощайте и берегите себя.
Спутники Кейгона пребывали в растерянности и не знали, что им теперь делать, однако он решительно повернулся и пошёл в противоположную от них сторону. Расстояние между ними увеличивалось с каждой секундой, но когда члены отряда наконец придумали, что ему ответить, Кейгон уже был так далеко, что до него не донесся бы даже крик Тинахана. Молча глядя вслед силуэту, который постепенно скрывался за холмом, Пихён горько улыбнулся и покачал головой.
– Вот это да, так рад, что избавился от наших надоедливых задниц, что даже ни разу не оглянулся назад, – пробурчал себе под нос Тинахан.
Однако в действительности, конечно же, никто так не думал. За те три месяца, что они были вместе, Кейгон ни разу не показал, будто был по-настоящему недоволен ими. Вряд ли он смог бы притворяться столь долгое время.
– Что ж, мне и впрямь жаль расставаться с ним, – наконец искренне проговорил Тинахан. – Мне было спокойнее, когда он обо всём заботился. Теперь же, когда его нет, я чувствую себя даже более тревожно, чем когда мы были в этом чёртовом влажном лесу.
– Сможем ли мы встретиться снова? – с улыбкой сказал Пихён и жестом пригласил Рюна сесть на Нани.
– Я вот в этом уверен. Разве может быть иначе?
Тинахан тоже верил в это. И чем больше он думал об этом, тем сильнее верил, что это была их не последняя встреча.
Кейгон не сбавлял темп, пока не ушёл на достаточное расстояние от отряда. Только когда он пересёк холм и совсем скрылся из виду, он позволил себе немного расслабиться.
Работа была окончена. Никто не мог дать хоть каких-нибудь вразумительных объяснений всем тем странным вещам, которыми ведал Храм Хаинса. Кейгон тоже никогда не требовал от них объяснений. И когда монахи обращались к нему с просьбой выполнить очередную очень важную миссию, он соглашался не потому, что они хорошо убеждали его в важности своей задачи, а просто потому, что эту работу было по силам выполнить только ему.
И даже сейчас, когда Кейгон завершил очередную главу в летописи своей долгой службы, он всё равно не мог почувствовать удовлетворение. Разве можно довольствоваться результатами своей работы, когда даже не знаешь, зачем всё это было нужно. Теперь же, до тех пор пока монахи снова не вызовут его, Кейгон будет коротать дни в своей хижине в Караборе и преспокойно готовить нагов на обед.
Вдруг Кейгон начал оглядываться по сторонам. Пейзаж вокруг него перестал двигаться мимо него, а когда он посмотрел на свои ноги, то понял, что стоял на одном месте.
Подул сильный ветер.
– Не стоило ничего говорить этому токкэби.
Кейгона не смущало то, что он не помнил имена лекона и токкэби. Ему больше не нравилось то, что он до сих пор не мог забыть имя Рюна. И всё из-за Ёсби.
