Но женщина не реагировала. Если бы ее взгляд имел способность воскрешать людей, Семен Борисович Сысоев уже отбивал бы на радостях чечетку. Но, увы, женщина смотрела на мужа, а он все не оживал.
– Первый этаж, персональный погреб под лоджией, – ответил за нее Холмский. – От подвала погреб отделяет кирпичная кладка…
На этом доклад закончился. В движение пришли все: и оперативники, и криминалист. Даже Парфентьева вышла на балкон, где вдруг стало тесно.
Как и ожидалось, грабителей и след простыл. Проход в погреб из общего подвала они сделали уже давно. Ограбив и убив хозяина квартиры, они благополучно спустились в погреб и беспрепятственно ушли через подвал.
– Я могу ехать? – обращаясь к Парфентьевой, спросил Холмский.
– Почему вы сразу не сказали про погреб? – предсказуемо оторвалась на нем женщина. – Устроили культпросвет… Меня уже тошнит от вас, Холмский!
– Я могу ехать, – в утвердительной форме повторил он.
– Вы не ответили на мой вопрос?
– Я не ответил на вашу истерику. А если вы спросите нормально, я отвечу вам, что преступники скрылись через погреб, не дожидаясь вашего прибытия.
– Тогда почему они оставили камеру?
– Не наблюдали они за нами. Наблюдали за дверью, пока взламывали сейф!
– Почему они? Разве преступник не мог быть один?
– Кто-то вскрывал сейф, кто-то следил за дверью.
– Через телефон?
– И камеру, – кивнул Холмский.
– А преступник этот не мог смотреть за дверью без камеры? Обязательно нужно было сидеть в кабинете?
– Не знаю, как преступник следил за дверью. Может, он просто сидел на диване, – пожал плечами Холмский.
Какая разница, сколько было преступников? Главное, что зашли они через подвал, ограбили квартиру и убили некстати вернувшегося хозяина. Может, это сделал один человек, сути это не меняет.
– Допустим, вы правы, и преступников было двое. Или даже трое, – наседала Парфентьева. – Почему они оставили камеру?
– А почему вы пришили пуговицу зелеными нитками?
Холмский тронул пальцем ту самую пуговицу на кителе, которую Парфентьева оборвала в своем кабинете.
– Наверняка хотели перешить, да забыли!
Парфентьева смутилась, торопливо застегнула китель.
– Откуда вы такой взялись? Все видите, все замечаете…
– И даже предсказываю будущее. Сейчас поступит вызов, и мне придется уехать. У вас свое дежурство, у меня – свое.
– Значит, преступников было как минимум двое?
– И они знали, что в этой квартире водятся деньги. И знали, как в нее проникнуть. Увы, больше я ничего не могу вам сказать. Все, что я увидел, все выложил…
– На Советской улице вы догадались, что жена ограбила мужа, – вяло проговорила Парфентьева.
– На Советской улице? – Холмский не смог сдержать удивления.
Он-то считал, что семейный конфликт улажен, но, видимо, Образцов заявил на жену.
– А вы что думали? – встрепенулась Парфентьева.
Так оживает заснувший комар, учуяв запах крови.
– От следственного комитета ничего не скроешь!
У Холмского в кармане завибрировал телефон, звонил водитель, поступил вызов, улица Декабристов, дом сто семнадцать, ожог кипятком. Дело срочное, медлить нельзя.
– Я же сказал, сейчас поступит вызов, и вы не сможете меня остановить.
Уходил Холмский, не прощаясь. Но вернуться не обещал. Он действительно ничем не мог помочь следствию. Да, он умел видеть то, что другие не замечали, и умел быстро соображать, но розыск преступника не по его части. Опросы свидетелей, родных и близких потерпевших, тщательное отделение плевел в поисках зерна истины – это занятие не для него. Это стихия Парфентьевой, так что счастливого ей плавания и семь футом под килем. А его призвание спасать и лечить людей. За себя и за покойную жену.
Кипятком обжегся мальчик десяти лет. Ничего страшного, ожог второй степени, покраснение кожи, волдыри, поражены все слои эпидермиса. Холмский наложил на рану стерильную повязку, прописал «Пенталгин», после чего принял решение отвезти мальчика в больницу. После того как мать, наотрез отказавшись от лекарств, всерьез и в здравом уме заявила, что все обезболивающие препараты разъедают мозг. Вот и как такой клуше доверить больного ребенка?
Ночью поступил еще один вызов от таких же странных родителей. Девочка восьми лет засунула палец в фарфоровую солонку, Холмский предложил ее разбить и едва не получил вилкой в глаз за такое кощунство. Оказывается, эта солонка являла собой редчайшую историческую ценность и передавалась из поколения в поколение. Лия в шутку предложила ампутировать палец, а отец всерьез задумался. Соглашаться не спешил, но и отказ последовал не сразу. До ампутации, конечно, дело не дошло, палец вытащили с помощью обыкновенного вазелина и божьей помощи. Но Холмский пополнил свой личный список людей со странностями. Довольно-таки большой список, в который он вполне мог включить того же Щербакова. Хмелевский всего лишь увел у него девушку, причем давно, лет двадцать назад, Щербаков и забыть об этом уже успел. А нет, увидел Хмелевского на стоянке, и старая обида ударила в голову. Ну не идиот?
