В темноте,когда не стыдно стыдагорящими коленями охватишь колени,изогнешься в томлении диком и пьяном,вдавишь в грудь бусы желтые.А когда задушу,бусами одену исступленное сердце.<p>«Тигренок…»</p>Тигренок,когтистый и гибкий,наивный до цинизма,циничный до очарования,жеманно и остро кинет ласку,совсем тихуюжгучую.<p>Слово: «нет»</p>
«Нет настоящего. Жалкого – нет».
Блок.<p>«Чадные кораллы хроматических гамм…»</p>Чадные кораллы хроматических гамм,напоенных кроличью страстью.Пестрые молнии режущего сгущенный воздухсерпантина.Жадные, зеленоватые взблески в бокалах.Жадные, зеленоватые взблески в глазах.Гнусавые хлипы, пьяно целующиемахрово-красные стены.Жаркие бедра, слащаво-надушенные.Похотливо-томные изгибы женщин,блекло пляшущих жизнь.Разрушенность кощунства. Омертвение стыда.И в вихре пьяного хохота,сжимающего колени исступленной дрожью –я, поникший в светлых чарахосенней, ушедшей любви,я, любовно застывший в тонком плетиветого, что когда-то захватывало дыханиеобаянием невозможного,я, сдавливающий виски,чтобы не разрыдаться от ужаса,от безумной, врезающейся боли.Кто сказал, что на могиле не пляшут?Вздорная выдумка!Маэстро, какой-нибудь танецпопьянее…<p>Solitude</p>Тихо уходит деньи в гибких пальцахникак не собрать остатков воли –проститься с жизнью.Как устало никнут ветви,совсем голые,и глупые,и ненужные в холодном Городе.Вот помню, что-то было, ведьправо же, было,что-то удивительное, совсем чужое –любовь – или цветок, выросший на карнизе –что-то было у меня.А теперь,в последних лучах холодного дня,не могу найти,не могу вспомнитьмоей последней радости,лучика моего.Все умерло,все потеряло краску,и если бы хоть слезы ожгли истомленное лицо.Тихо уходит день,и в соседней комнатестаренький дедушка,изгнанный войной из родного города,со стоном ломает рукинад картой военной.<p>«И это имя, такое протяжное и нежное…»</p>
Эсфири Р.
И это имя, такое протяжное и нежное,имя библейских цариц,так непохожих на тебясвоей пряной пламенностью и красотой;и этот долгий, застывший льдинкой вопрос,пробивающийся сквозь сероватые завесыглаз твоих,светлых, застенчивых глаз твоих,так много говорящих мнесвоей грустной и милой наивностью;и эта тонкая, прозрачная осеннестьумершей от слишком большого счастьялюбви,интимной и изящной,выдержанной в перламутрово-серых тонах,без малейшего налетадиссонирующе-яркого пурпура, –о, как все это близко усталой,уронившей крыльядуше моей,тянущейся к тебе с немного стыдливойи мягкой улыбкой, –как странно и радостно, сестра моя,как странно и радостно!<p>«Сегодня…»</p>
