Взбудораженный дурным предчувствием, Марсель снова встал. Создатель, если ты существуешь, ты не допустишь подобной несправедливости!
«Спрошу у караульных, — подумал он. — Не убьют же они меня, в конце концов, если я осведомлюсь о здоровье вдовствующей маркизы? Ведь если я не сижу на хлебе и воде в каком-нибудь карцере, этим я обязан именно ей».
Он решительно двинулся к двери, собираясь постучать в неё, чтобы привлечь внимание стражи. Однако не успел сделать и четырёх шагов.
Дверь распахнулась сама, стремительно и резко, словно её изнутри толкнул разъярённый носорог. Тяжёлая дубовая створка загрохотала, ударившись о стену и лязгнув наружным засовом. В проёме показался граф Штанцлер – потный, побагровевший, набычившийся как взбесившийся буйвол. Он ввалился внутрь, рывком захлопнул дверь, поискал засов, которого с этой стороны не было, метнулся к камину и, пыхтя, подтащил ящик для дров, а затем, дико осмотревшись по углам, освещённым четырьмя свечами, тяжело рухнул на один из двух стульев, имевшихся у Марселя в распоряжении.
При этом он беспрестанно бормотал что-то себе под нос, яростно и неразборчиво, захлёбываясь словами.
Подобная бесцеремонность переходила всякие границы. Всё-таки это была камера виконта Валме, а не проходной двор!
Марсель с достоинством встал перед бывшим кансильером:
— Любезный граф, чему обязан таким неожиданным визитом? Для допроса уже немного поздновато, вы не находите?
Штанцлер не обратил на его слова ни малейшего внимания: он слепо шарил руками по груди, словно пытаясь найти под камзолом оружие или защитный амулет.
— Он был прав… Он был прав! — вырывалось у него изо рта безостановочно.
— Кто был прав? — осведомился Марсель, приподнимая левую бровь совсем по-алвовски.
— Ла Риссан, — отозвался Штанцлер, задыхаясь. — Она умерла, умерла!
Сердце Марселя ёкнуло.
— Надеюсь, вы говорите не о маркизе Эр-При, граф? — спросил он, почти не надеясь услышать обнадёживающий ответ.
— Я здесь не при чём! — вдруг тоненько взвизгнул Штанцлер. — Ни при чём, слышите! Я добивался власти только для неё! Для неё!.. — истерически выкрикнул он, нелепо жестикулируя. — А если и для себя, — добавил он тут же, дрожа как в лихорадке, — то не ей меня упрекать! Она сама… Она сама убивала!
Марсель поднял вторую бровь. Не похоже, чтобы речь шла о маркизе Эр-При.
— Вы кого-то убили, дорогой граф? — поинтересовался он прокурорским тоном.
— Я не убивал! — завопил Штанцлер срывающимся фальцетом. — Я её не убивал! Она сама виновата! Она хотела этого. Я действовал в её интересах – всегда, слышите, всегда! Моей вины тут нет. Оставь меня в покое! — взвизгнул он, нашарив, наконец, эсперу на шее и выставляя её перед собой. — Уходи! Не хочу тебя видеть!
Марсель остолбенел от удивления. Только сейчас он сообразил: то, что он первоначально принял за ярость, было ужасом – почти животной паникой.
— О ком вы говорите? — спросил он, начиная понимать, что не понимает вообще ничего.
Штанцлер неожиданно разрыдался – в голос, как истеричная баба, трясясь в крупном ознобе. Он заслонил руками лицо, и по его коротким толстым пальцам, украшенным перстнями, потоком полились крупные слёзы.
— Я не хочу… — лопотал он неразборчиво, — не хочу, не хочу, не хочу!..
Марсель пожал плечами и сел на стул. Его любопытство было возбуждено, но приходилось выжидать.
Постепенно Штанцлер затих, обессилев от сильных переживаний. Его всхлипывания и бормотание становились всё реже. Марсель придвинул к себе бутылку вина (её принесли вместе с ужином), налил бокал и подтолкнул его поближе к бывшему кансильеру. Тот не сразу понял смысл немого приглашения, но потом до него всё же дошло. Он принял бокал трясущейся рукой и выпил его, щедро залив вином подбородок и воротник. Почти сразу же на него напала икота. Он задыхался и сипел, судорожно силясь ухватить посиневшими губами глоток воздуха. Вид у него был жалкий и отвратительный.
Марсель бестрепетно налил второй бокал и помог Штанцлеру донести его до рта не расплескав.
Это помогло.
— Я не виноват! — снова забормотал Штанцлер, видимо, не в силах перестать оправдываться. — Я думал только о ней! Клянусь. Ведь я любил её. Я любил только её!
— Кого? — спросил Марсель. — О ком вы говорите?
— О моей дочери, — неожиданно ответил Штанцлер. — О моей несчастной дочери!
И снова разрыдался. Его судорожные всхлипы до отвращения походили на рвотные позывы.
Мысли Марселя разбежались как мыши, потревоженные веником.
— А я полагал… — медленно проговорил он, — а я-то полагал, любезный граф, что вы старый холостяк!
— Д-да… Х-холостяк… — с трудом выговорил Штанцлер: его горло свело пароксизмом.
— О! — произнёс Марсель легкомысленным тоном. — Так у вас есть ублюдок! Но это же самое обычное дело, дорогой граф! У меня у самого есть двое или трое ублюдков. Не помню точно сколько именно.
Штанцлер даже на секунду перестал давиться слезами: его, похоже, потрясло легкомыслие виконта.
— Но я абсолютно убеждён, что вы заботились о вашей дочери как любящий отец, — тут же добавил Марсель сочувственным тоном.
