— Жаль. Да, ведь я, кажется, собирался рассказать вам о себе… Так вот: в вашем нежном щенячьем возрасте я был похож на вас до смешного. Гордый, глупый и злой юнец. Хотя вы, конечно, злее… Мне было лет пятнадцать, когда я ввязался в свою первую дуэль. В отличие от вас, я ограничился одним противником. Правда, он был старше и опытней меня. Всю ночь накануне схватки я бесился от мысли, что могу умереть побежденным. Это не давало мне покоя. Щенку вроде вас страшна не смерть, а то, что ему кажется бесчестьем. И какую только дрянь не принимаешь за честь в вашем возрасте! Я так терзался, что даже принялся изливать свою душу бумаге… А вы, юноша, помните ночь накануне своей первой дуэли?
Дик равнодушно кивнул. Он почти не слушал.
— Что вы писали, если не секрет?
— Письмо матушке, — ответил Ричард совершенно откровенно.
— Какая проза, — поморщился Алва. — Похоже, в нас меньше общего, чем я думал.
— Монсеньор написал пятиактную трагедию? — спросил Ричард без тени иронии.
— Нет, — усмехнулся Алва. — Всего лишь несколько сонетов. Один я даже помню до сих пор. Хотите послушать?
Он не стал ждать ответа и продекламировал:
Создатель, сколько себялюбия! В такой душе больше никому не найдется места.
— Хорошие стихи, монсеньор, — пробурчал Дик в свой бокал.
— Вы чрезвычайно любезны, герцог. Вы пишете стихи?
— Нет, монсеньор.
— Вы унылы, как старогальтарский стоик… Знаете, я уверен: если бы какой-нибудь древний анакс заподозрил бы вас в измене и послал бы к вам гонца с приказом выпить отравленный кубок, вы глотали бы яд с таким же равнодушным видом, как это вино.
Ричард застыл. Он догадался?..
— Поставьте бокал на стол, герцог, — приказал Алва, криво улыбаясь. — Ваша трагедия не удалась.
Дик в панике плеснул себе в рот остатки вина, но не успел сделать ни глотка: «Черная кровь» вдруг бросилась ему в лицо, а бокал вылетел из руки, больно ударив по губам. Инстинктивно Ричард схватился за кинжал, но стальная рука эра выкрутила ему запястье до хруста. Кинжал упал на ковер. От боли перед глазами у Ричарда поплыл серый туман. Правой рукой Алва сгреб его за ворот рубашки и вытряхнул из кресла. Дику показалось, что он повис над полом, как рыба, вытащенная за жабры.
— Хуан! Лопе! Хосе! — рявкнул у него над ухом Ворон, словно командуя на поле боя.
В коридоре послышался шум, потом – топот бегущих ног. Ричард слабо потряс головой, пытаясь избавиться от капелек вина, попавших в глаза и на ресницы. Хлопнула дверь, и Дик, повинуясь броску эра, перелетел через весь кабинет, как снаряд, выпущенный из катапульты. Слуги едва успели подхватить его.
— Соберано?..
— Разоружить и обыскать!
Если кэналлийцы и растерялись, то только на долю секунды. В следующий миг Ричард почувствовал, как грубые руки вытряхивают его из камзола и перевязи и без всякой деликатности роются в карманах штанов. Он принялся инстинктивно отбиваться, даже не задумываясь о бесполезности этого.
— Где Ке́ннет Кохра́ни?
Вопрос прозвучал в затуманенном сознании Дика так, словно прошел сквозь толщу воды.
— Я не знаю, соберано, — негромко ответил встревоженный голос Хуана. — Его милость сегодня вернулся домой один.
— Где ваш паж, герцог?
До Ричарда, наконец, дошло, что вопрос обращен к нему. Он прекратил бессмысленно извиваться и просипел в перерывах между вдохом и выдохом:
— Я… отпустил его… до вечера.
— Куда?
— Я отпустил его, — упрямо твердил Ричард, облизывая распухшие губы.
Алва повернулся к Хуану:
— Когда вернется, проводить ко мне. Хосе, сюда!
На стол с остатками вина посыпалось содержимое карманов герцога Окделла: кошелек с двадцатью таллами, разнокалиберная мелочь, перочинный нож, носовой платок с монограммой, вышитой матушкой собственноручно, томик баллад ин-октаво, печатка на цепочке, письмо от управляющего Гориком, несколько зубочисток, записная книжка… и кольцо от эра Августа со свернутой оправой. Алва брезгливо поднял его двумя пальцами.
— Вы бездарный отравитель, герцог.
— Что произошло, соберано? — тревожно спросил Хуан, бросая на Ричарда недобрый взгляд.
