– Если я узнаю, – сказала она, повернувшись к ним со сладчайшей из своих улыбок, – что кто-то проболтался о том, что случилось здесь сегодня… Последствия коснутся не только вас. Но и ваших близких. Я ясно выразилась? Все вон.
Повторять дважды не пришлось.
Конечно, Корадела должна была понимать, что слухов о случившемся не сдержать никакими угрозами. То, что сделала Омилия, было необратимо. Возможно, будь у её матери больше времени, она бы справилась даже с этим… Но времени не было. Через два – самое большее три – дня владетель узнает о случившемся. И это должно было страшить Кораделу куда больше, чем любые сплетни.
Омилия решилась поднять на мать взгляд – и вот тогда ей стало наконец по-настоящему страшно.
– Вот как, – прошептала Корадела, ослепительно красивая, бледная от ярости. – Смотрю, твоему братцу полегчало сразу, как ты разрушила всё, над чем я трудилась.
– Какое счастливое совпадение, ма… – она не успела договорить, потому что в следующий миг что-то словно ожгло щёку, и голова загудела.
Никогда прежде – до сих пор – никто не поднимал на Омилию руку… и она даже представить себе не могла, что подобное может случиться.
– Дрянь, – сказала владетельница просто, и медовая сладость, обволакивающая Омилию столько, сколько она себя помнила, наконец ушла из её голоса.
– Благодарю, – пробормотала Омилия. В висках стучала кровь, и она сама не понимала, что говорит. – Я могу идти, матушка?
– Возомнила себя самой умной? – Корадела как будто её не слышала. – Решила поиграть со мной в игры, девчонка? Я отдала тебе всё… вложила в тебя всю себя без остатка – до последней капли крови, до последнего… Решила всё делать по-своему? Прекрасно. Ты пожалеешь об этом, Омилия. Очень скоро.
Корадела отвернулась от неё и загрохотала каблуками по лестнице вниз с помоста – в кои-то веки она не думала о грации или изяществе, и Омилия вдруг ясно представила себе мать девчонкой, не старше неё самой… обиженной на весь мир, тщеславной…
Опасной.
– Всё кончилось, – прошептала Омилия вслух, чтобы поверить в это. – Я свободна.
«До поры».
Она запрокинула голову, и на разгорячённое лицо упали первые капли дождя. Высоко в небесной синеве пролетал прямо над ней, расправив крылья, далёкий паритель.
Унельм понятия не имел, как именно Омилия это провернула, но факт оставался фактом. Без лишней шумихи Эрика Строма, кажется, заболевшего в Каделе от отсутствия эликсиров, переместили под опеку кропарей. Препараторам, собравшимся на площади, и вездесущим газетчикам объявили, что по его делу назначены дополнительные разбирательства – но отдел пребывал в недоумении, потому что никаких указаний за этим не последовало.
Зато Лудела, как и обещала, не теряла времени даром. Через шесть дней после их предыдущего разговора они с Ульмом встретились в кабаке под Парящим портом.
Унельм ждал её за чашкой омерзительного кофе и, увидев его, Лудела ахнула.
– Ого! Что это с тобой случилось? Кто-то снова отделал?
– Можно и так сказать. – Все эти дни он почти не спал, и сил шутить у него не было.
Он написал два десятка писем Омилии – писем на все лады, хоть собирай в сборник и издавай, как пособие для несчастных влюблённых, – но ни одно из них не достигло наследницы. Ведела больше не забирала их из назначенного места, и, поболтавшись немного по лабиринтам почтовых труб, все они вернулись назад.
Унельм снова и снова прокручивал в голове их с Мил последнюю встречу, пытаясь понять, где именно сплоховал, в какой момент нужно было действовать по-другому.
Ему не верилось, что больше они не увидятся.
На третий день он отправился в ближайший кабак, где стайками собирались весёлые девчонки, готовые, судя по лёгким платьицам и блестящим глазам, на многое… Там он просидел несколько часов, вяло придумывая бесконечные объяснения, почему он не может потанцевать с одной, не хочет перекинуться словечком с другой… В конце концов его разочарованно оставили в покое.
Ни одна из девушек – пышных, стройных, весёлых, задумчивых – не была Омилией.
Голос разума твердил, что нужно время, чтобы смириться с разрывом… голос сердца – что он никогда не сможет забыть её.
До сих пор он не бывал влюблён по-настоящему и теперь не знал, что делать, куда деваться от этой боли, навязчивой и непроходящей, как зубная.
В своих мечтах он врывался в дворцовый парк, преодолевая сотни препонов и опасностей и вырывал Омилию из рук Химмельнов. Она падала в его объятья, лепетала, что передумала – и садилась вместе с ним на паритель, летевший в Рамаш, Авденалию, Рагадку…
В этих смелых фантазиях, которым раньше, ещё не потеряв её, он даже наедине с собой стыдился отдаться полностью, было возможно всё – поэтому Омилия Химмельн становилась его женой, спутницей, соратницей, любовницей… После этих горячечных выдумок, похожих на сны, ему было только хуже.
– Что, поссорился со своей девчонкой? – спросила Лудела с неприятной проницательностью, и он застонал, уронив лоб на руки.
– Просто расскажи, как дела, Лу. Мне и так тошно.
