Затем я задал вопрос, который много раз приходил мне в голову и который норовит сорваться с губ каждого моряка, впервые ступающего на судно. Проклиная собственное смущение, я спросил с бодрой непринужденностью:
– Он делает узлов в час этак, я думаю… Сколько?
На такие вопросы обыкновенно отвечают либо с сожалением, как бы извиняясь, либо с плохо скрываемой гордостью: дескать, к чему хвастать? Сами увидите! Иной моряк грубо отрежет: «Ленивая тварь», – или с явным восторгом воскликнет: «Не ходит – летает!» Ответов, по сути, может быть только два, а принимая во внимание манеру речи – четыре. Но мистер Бернс нашел пятый выход, свой собственный, который был хорош хотя бы тем, что позволял не тратить сил понапрасну: опять промолчал, только нахмурился, причем нахмурился зло. Я ждал. Тишины ничто не нарушало.
– В чем дело? Вы прослужили на этом корабле почти два года и до сих пор не знаете? – резко произнес я наконец.
Старший помощник поглядел на меня так, будто только теперь обнаружил мое присутствие. Это выражение тотчас сошло с его лица, сменившись равнодушием, и все же он, по-видимому, счел наилучшим ответить. Он сказал, что кораблю, как и человеку, нужен подходящий случай, чтобы себя показать. Этому судну, сколько он, Бернс, на нем служит, такого случая не представилось. По крайней мере он не припомнит. Последний капитан… Мистер Бернс замолчал.
– Ему так уж не везло? – спросил я с откровенным сомнением в голосе.
Старший помощник отвел от меня взгляд. Нет, покойный не был невезучим. Этого сказать нельзя. Просто он как будто бы не хотел использовать свою удачу.
Человек загадочных настроений, мистер Бернс сделал это заявление с отсутствующим видом, упрямо глядя на гельмпортовую трубу[8]. Усмотрев в его словах какой-то туманный намек, я тихо спросил:
– Где он умер?
– Здесь. На том самом месте, где вы теперь сидите.
Подавив глупый импульс, побуждавший меня вскочить, я испытал даже некоторое облегчение от того, что это произошло не на кровати, которая теперь должна была стать моей. На вопрос, где умерший капитан похоронен, мистер Бернс сказал:
– У входа в залив.
Просторная могила, удовлетворительный ответ. Старший помощник, вероятно, и не хотел больше ничего к этому прибавлять, но все же продолжил говорить, с видимым трудом преодолевая какой-то внутренний барьер – своего рода занятное нежелание верить в мое пришествие (по крайней мере как в событие необратимое). Идя, по-видимому, на компромисс со своими чувствами, он упорно глядел не на меня, а на гельмпортовую трубу, и потому производил впечатление человека, беседующего с самим собою, причем в состоянии не вполне сознательном.
Итак, мистер Бернс поведал мне, что, когда пробило семь склянок предполуденной вахты[9], он собрал всех матросов на шканцах[10] и велел им сойти вниз проститься с капитаном. Этих слов, произнесенных нехотя, словно в ответ на неуместное любопытство чужака, хватило мне для того, чтобы живо представить себе странную церемонию: босоногие моряки, сняв фуражки, робкой толпой наводняют кают-компанию, где теперь нахожусь я. Они сгрудились возле буфета, скорее смущенные, чем встревоженные. Под расстегнутыми рубахами видны загорелые тела, лица обветрены. В неподвижных взглядах, мрачно устремленных на умирающего, читается ожидание.
– Он был в сознании? – спросил я.
– Не разговаривал, но поднял глаза и посмотрел на них.
Выждав минуту, мистер Бернс жестом отослал всю команду за исключением двух старших, которых оставил побыть с капитаном, а сам вышел с секстантом на палубу, чтобы измерить высоту солнца. Близился полдень, и ему не хотелось упустить удобный момент для определения широты. Когда он вернулся, два оставленных им матроса стояли в прихожей. Через открытую дверь кают-компании было видно, что капитан лежит, откинувшись на подушки: скончался, пока он, Бернс, производил измерения. Положение тела не переменилось – стало быть, это произошло почти ровно в полдень.
Старший помощник вздохнул и поглядел на меня испытующе, как бы спрашивая: «Ну теперь-то вы наконец уйдете?» – после чего тут же возвратился мыслью от нового капитана к старому, который уже умер, а значит, утратил свою власть, никому не мешал и иметь с ним дело казалось гораздо проще.
Мистер Бернс говорил о нем довольно долго: это был человек лет шестидесяти пяти с седыми, стального цвета, волосами, суровый, упрямый, не расположенный к общению и не без странностей. Часто заставлял корабль блуждать по морю без видимой цели, ночью иногда выходил на палубу, чтобы бог знает зачем убрать какой-нибудь парус, а затем запирался в кают-компании и часами, иной раз до рассвета, играл на скрипке. Очень громко. Собственно, когда на него «находило», он сутки напролет почти ничего другого и не делал.
