Сердце волка полностью

Я оперлась локтями о каменный подоконник, свесила голову, вглядываясь во двор замка. Пусто и тихо. Долгожданная весна ударила в лицо запахами свежих почек и прелой травы, а порыв теплого ветра растрепал волосы. Огненные пряди закрыли глаза, заструились по серому камню рыжим водопадом.

В моей «темнице» три окна высотой в два моих роста, и все распахнуты настежь. Я так сильно ждала весну, чтобы распахнуть их, но вот она пришла и оказалась пыткой. Лучше вовсе не видеть этой молодой поросли за воротами замка, шахматной доски полей, над которыми поднимается пар, изумрудных макушек деревьев.

Где-то за углом по-весеннему заржала лошадь, и, узнав голос Леди, я перевесилась через подоконник, пытаясь увидеть покатую крышу конюшни. Вдохнула упругий воздух с нотками гари и в сердцах обрушила ладонь на серый графит.

Стена поглотила удар, руку скрутило от боли до самого плеча, а в воздухе почему-то запахло грозой. Сзади что-то стукнуло, и я, распрямив спину и осторожно придерживая ушибленную руку, обернулась.

Статная женщина с затянутыми в узел волосами, в темном строгом платье попыталась мне улыбнуться. Ее плотно сжатые, не привыкшие улыбаться губы воспротивились этой попытке, и выражение лица у женщины стало, точно она жабу проглотила. Видимо, посчитав дань этикету выполненной, она поставила серебряный поднос на стол. Полусфера крышки над блюдом тревожно звякнула.

Камеристка старшей сестрицы вошла неслышно, явно надеясь застать меня за чем-нибудь эдаким, хотя что эдакого можно сделать в этом каменном мешке.

Я сдула прядь со лба, скрестила на груди руки и поинтересовалась:

— А где Мила?

Мне не ответили, с невозмутимым видом расстелили салфетку и водрузили на нее блюдо под круглой серебряной крышкой, кофейник и чашку.

— Где Мила? — повторила я.

Тишина.

Я сделала шаг навстречу, и камеристка споро отступила от стола, даже поднос не взяла.

— Я к тебе обращаюсь, — процедила я, подходя вдоль полукруглой стены к двери с другой стороны.

Камеристка поняла, что разговора не избежать, и, скрипнув зубами, ответила:

— Теперь мне поручено прислуживать вашей милости.

— Ты оглохла? — спросила я.

К проему в полу, под люком которого виднеются ступеньки лестницы, мы подошли почти одновременно, но я оказалась проворней, преградив камеристке путь к отступлению.

Щеки женщины вспыхнули. Она скривилась, словно укусила лимон.

— Мила больше не придет, — все же ответила она. Пожевала губами и добавила: — Ее перевели на кухню.

— На кухню? Мою камеристку?

Женщина вздохнула и отвела взгляд.

— Она наказана.

— Наказана? За что, интересно, наказана моя камеристка?

— Мисс Лирей, мне ее светлость не докладывает. Разрешите пройти, умоляю вас!

Я отступила, пропуская женщину.

Подошла к столу, сняла крышку с блюда. По широкому дну размазана клейкая масса с сиротливо плавающим в ней кусочком масла. Сглотнув слюну, водрузила крышку на место. В кофейник даже заглядывать нет смысла. Безвкусное пойло, гордо именуемое какао, надоело хуже той овсянки.

Значит, Мила наказана. И к гадалке не ходи — наказана из-за меня. За разговоры со мной. За то, что говорила со мной по паре минут, когда приносила еду. Больше со мной никто не говорил. Всю зиму.

Костяшки пальцев, которыми я упиралась в стол, побелели. Я до боли прикусила губу, зажмурилась, наклонив голову, а когда раскрыла глаза, взгляд упал на оставленный поднос. Начищенный до блеска, вытянутый, овальный, с ручками по бокам, посредине гордо сияет фамильный герб. Четырехлистник с каплей росы посредине, опоясанный лентой.

А они говорили, что ни следа, напоминающего об отце, не осталось.

Я схватила ни в чем не повинный поднос и с размаху запустила им в стену.

Раздался жалобный звон, и серебряный овал заскакал по полу, бренча, пока не затих. Я подошла и опустилась рядом. Облокотившись о стену, уронила лицо в ладони и сидела так какое-то время.

Ну, дорогая сестрица, мало я отхлестала тебя по щекам!

Но ничего, не век будешь держать меня здесь!..

Подумала так и закусила губу. Виталина преспокойно держала меня в башне всю зиму, и никто не посмел ей возразить.

С исчезновением леди-матери старшая дочь по праву считается леди замка Ньюэйгрин, пока законная наследница не вступит в свои права. До совершеннолетия мне еще два года, но я умру раньше. От голода.

Глаза защипало, я потерла их и подняла поднос с пола. Приблизила прямо к лицу, вглядываясь в герб. До блеска начищенный поднос отразил мое лицо.

Бледная, нос заострился, и глаза под покрасневшими веками кажутся просто огромными. Непослушные огненные змейки обрамляют чуть впалые щеки. Осунулась за зиму на овсянке.