– Этот вонючий работорговец из Фучжоу испортил тебя! – мужчина из тонгазакричал на Эрлан и ударил ее по лицу, будто виновата была она. – Я мог бы получить четыреста
Он показал Эрлан лачуги в переулке шлюх, где подобные ей негодные девушки, просунув тоненькие белые руки сквозь оконные решетки, мяукали как потерявшиеся котята. Господин из тонга сказал Эрлан, что в день ее будет иметь сотня мужчин, если она не согласится принять свою судьбу и стать женой для лагеря старателей.
Эрлан подумала, что, должно быть, ослышалась. Ведь ее не могут отдать в жены целому лагерю мужчин. Но не стала переспрашивать. Как говорится, слепой не может бояться того, чего не видит.
Мужчина из тонга передал Эрлан под опеку
Хозяин изнасиловал бедняжку, а за попытку сопротивления, избил ее палкой и посадил потом на привязь, чтобы научить послушанию. И тогда Эрлан заплакала в третий раз.
О, одним только богам известно, что привязь являлась для нее самым худшим наказанием. Веревка приносила больше мук, врезаясь в ее гордость, нежели в нежную плоть шеи. Привязь сообщала миру то, что самой Эрлан хотелось отрицать: она была рабыней.
И сейчас китаянка сидела в качающемся дилижансе так тихо, как только возможно, терпеливо снося боль от впивавшейся в тело веревки. Она знала, что в конце концов хозяин прекратит эти муки, ведь лавочник Сэм Ву из Радужных Ключей заплатил за нее восемьсот
Минуя поворот, дилижанс накренился, и взору Эрлан предстало странное зрелище. Над долиной подобно огромному волдырю возвышался большой холм в форме шляпной тульи, лишенный травы и деревьев. И на вершине этого холма туманное небо пронзал черный скелетообразный каркас какого-то строения, напоминавшего сожженную пагоду.
– Вы видите подвесные леса серебряной шахты «Четыре Вальта». Всего четыре года назад это место было не больше, чем плевком на дороге. А сейчас только гляньте – добыча серебра превратила Радужные Ключи в быстро растущий город.
Несмотря на удерживавшую ее веревку, Эрлан наклонилась, чтобы получше разглядеть рудник. Речь мужчины с волосатым лицом так сильно отличалась от сладких звуков школьного английского языка, которому учила ее мать, что Эрлан с трудом понимала его. Но уши уловили слова «серебряная шахта».
Покрытый шрамами серый холм был уродлив. В его тени на грязной пустой земле располагались побитые непогодой деревянные хибары, более убогие, чем лачуги нищих.
Доверху нагруженная булыжниками повозка прогромыхала мимо дилижанса, заслонив обзор. Погонщик закричал и щелкнул длинным кнутом по спинам мулов. Сквозь грохот колес по твердой разбитой земле Эрлан услышала глухой ритмичный стук.
С ветром в окно проник ужасный запах – вонь была настолько отвратительной, что Эрлан чуть не вывернуло наизнанку. Дилижанс замедлил ход и въехал в город, где в кучах пустых банок, костей животных и гниющего мусора рылись собаки и свиньи. Экипаж миновал ряд бревенчатых домов с качающимися решетчатыми створками дверей, из которых вырывались громкая дребезжащая музыка и раскатистый смех.
Со скрипом оси и облаком пыли дилижанс остановился, и послышался лающий вопль извозчика:
– Тпру, вы, сукины дети! Тпру!
Хозяин подал Эрлан красную вуаль, и когда она не взяла полотно, грубо потянув веревку, повернул голову китаянки так, что она вынуждена была посмотреть ему в глаза и снова увидеть в них предупреждение.
Эрлан приняла вуаль и набросила на голову. Красный считался счастливым цветом, цветом свадьбы. Когда-то она с детской невинной радостью и нетерпением ждала этого дня. В своих мечтах Эрлан выезжала из дома отца в красном лакированном паланкине, сидя на троне, окруженном красными шелковыми занавесями. А красивый и молодой жених ждал ее у лунных ворот своего
Девушка провела ладонями по грубой синей хлопчатобумажной ткани
