— Сбой? Говорят, что возможно. Картер и Роуз проходили тесты, и у них все в порядке. Пока с их детьми тоже все в порядке. Но если бы у меня были дети… — Раньше он не особенно задумывался об этом, о своих детях, и, разговаривая об этом, — всерьез, как она этого хотела, — он говорил и для себя. — Скажем так, если бы у тебя была такая лошадь, как я, ты бы не пустила ее в свою конюшню. Немного жалко, потому что я — чертовски хороший экземпляр, кое в чем.
— Думаю, это мы уже установили, — согласилась она, чертовски серьезно. — Какие тесты проходили твои брат и сестра?
— Анализы крови, на случай чего-нибудь генетического. Это проблема, которая как бы преследует человека, особенно, в юном возрасте. Она может проходить без всяких симптомов.
— А потом однажды…? — продолжила она нежно.
— В один прекрасный день у тебя начинает кружиться голова после работы. Потом тебе кажется, что у тебя литавры в груди. Потом семифутовый нападающий приземляется у тебя на груди, ломает тебе пару ребер, один чертов специалист отсылает тебя к другому, они ставят диагнозы, прогнозируют, и единственное, в чем ты уверен — что ты уже вне игры.
— Это был твой выбор?
— Я бы рискнул и продолжал играть, если бы решал я, — сказал он. — У них все еще нет заключительного мнения об этом заболевании — оно является разновидностью чего-то другого — а узнаешь ты об этом, когда падаешь замертво на кортах. Но многие живут с этим. В любом случае, это был мой выбор, не раскрывать свою историю болезни. Я не играл весь сезон с этими ребрами, а потом ушел.
— Так что теперь… ты выглядишь в порядке. А риск… а шансы…
Он не мог не смеяться. Просто не мог. Патологическая картежница оценивала шансы, не могла без этого. Ему хотелось сказать ей: «Ну, примерно пятьдесят на пятьдесят — игра во внезапную смерть». Но надо было помнить, что она еще не переварила эту новость, и ее чувство юмора заметно отличалось от его. Поэтому он просто смеялся.
Она повернулась и стукнула его по плечу: — Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь произошло!
— Не хочешь? — Он закрыл ее рот поцелуем, как мальчишка на школьном дворе, платя поцелуем за удар. — Я хочу, — прошептал он, убирая руку с плеча и прикасаясь к ее груди. — Я хочу, чтобы ты произошла со мной. Заставь мое сердце подскочить.
— Так оно у тебя скачет, вот в чем проблема?
— Проблема в том, что оно качает кровь, почти как твое и любое другое. — Он потянул ее руку вниз, прижимая к себе, к давно вылеченным ребрам, к ремню, который он скоро расстегнет, к молнии, которая удерживала на нем джинсы, от которых хотелось избавиться. — В данный момент, оно качает большую ее часть прямо сюда. Видишь? Ты уже происходишь со мной.
Она погладила его мужское естество. — А как насчет твоей головы?
— С ней тоже все в порядке. — Он нашел змейку на ее платье. Она расстегнула пряжку ремня, и он рассмеялся, не потому, что вел себя невероятно умно, а потому, что был счастлив. — С ней все в порядке. Она устремилась в небо. К звездам.
— Я заставлю тебя прикоснуться к ним, — сказала она, и он приподнялся, чтобы помочь ей расстегнуть платье. Оно соскользнуло с плеч, и он увидел белые кружевные чашечки, к которым был счастлив прикоснуться, он сказал ей об этом, расстегивая ее лифчик.
— Нет, — сказала она, гладя рукой его плоть. — Коснись облаков, мой прекрасный мужчина, а я прикоснусь к этому райскому лучу.
Бой барабанов, доносившийся снизу, был мощным и нежным. Звезды высоко в небе словно раскачивались на качелях. В объятьях Риза Хелен чувствовала себя маленькой и в то же время такой значительной.
Здесь, на вершине холма, где только один камень-часовой мог ее увидеть и только любимый мог к ней прикоснуться, ей было удивительно спокойно, и чувство опасности ушло, стало нереальным. Где-то в глубине сознания по-прежнему тревожно хлопали на ветру красные флажки, но она не позволила им снова овладеть ее мыслями и все испортить. Только не сейчас.
Она знала, что этот миг не может длиться вечно, но хотела пережить его именно так, до конца. Все мысли ее были только о том, как много они дали друг другу, и как бесконечно много она могла ему предложить. Ощущение полноты счастья вытесняло все другие чувства.
Ее руки ласкали его, ее тело поило его, и, когда она обвила его ногами, принимая любимого, он уступил, сдался и отдал ей свое семя. Она ни за что не смогла бы говорить об этом, — любые слова звучали бы банально. Но в этой звездной ночи не было места стыдливости. Бездонность черного неба и тревожный бой барабанов пугали своей грозной первозданной красотой. Время ушло, и пространство перестало существовать — и главным было то, что происходило между ними.
В первую очередь потому, что это было семя Риза, всесильное, дающее жизнь и извечное, как соль земли.
Земля, жизнь, Риз … Назад к реальности. Сразу нахлынули мысли, полные тревог и мелких страхов, и она прижалась к его груди, напряженно вслушиваясь, пытаясь уловить ответ: «Как ты там, любовь моя? Тебе уже лучше?»