— Но на соревнованиях мы вполне ладили. Последние учения проходили на острове Форё. Мы стали заходить с флангов, чтобы окружить противника в районе Лиммуртрэск, там красивый лиственный лес и много птиц. Черт, как мы крались! Тихо, как тени. Команда Вильхельма двигалась с востока, а моя — с запада. Мы знали, что они прячутся в роще. Еще издали мы услышали, как они обсуждают свои планы, шепчутся, строят козни. Мы слушали из засады до тех пор, пока я не увидел Вильхельма, тогда мы перешли в наступление. Мы бесшумно окружили врага и стали смотреть, чем они занимаются. Тут Вильхельм выстрелил в воздух, и они выскочили из своего любовного убежища в чем мать родила! Училка из Висбю и один известный муниципальный деятель, оба гуляли от законных половин. Если удалось застукать такую вот любовную парочку, то ты — настоящий боец, ха-ха-ха! — Хенрик поднял бочонок и долил пива Эку, который, как видно, уже вошел во вкус.
— К нам в полицию иногда приходят заявления о брошенных автомобилях, стоящих в безлюдных местах. Если мы приближаемся и видим, что стекло затуманено, то нам хватает деликатности постоять и подождать. Кто знает, каких трудов им это стоило? — сказал Эк совершенно серьезно.
— Да, быть вдвоем — это нелегко, — сказал Хенрик и положил себе грибов на третий бутерброд.
— Вы никогда не были женаты? — спросил Арвидсон, хотя уже и так знал из данных переписи населении, что Хенрик женат не был.
— Нет, но однажды имел такое желание. Но оно прошло. А вы?
Арвидсон поперхнулся пивом. Он не ожидал встречного вопроса.
Эк громко засмеялся:
— Вы вечный жених, Хенрик Дюне.
— Чего мне не хватает, так это детей. Сына. Когда Монины мальчики были маленькие, они часто ко мне приходили. В основном Улоф. Я для каждого из них посадил по фруктовому деревцу с южной стороны дома, для Арне — грушу, для Улофа — сливу, а яблоню для Кристоффера. Вы их видели, когда шли к дому со стороны кухни. Вильхельму это не нравилось, однажды по пьянке он пытался сломать яблоню, когда Кристоффер пришел домой с яблоками. С тех пор яблоня никак не оправится. Еще вопрос, переживет ли она зиму. Листья на ней уже стали желтеть. Иногда Улоф заходит ко мне, когда бывает у матери. Но не так часто. Они с Вильхельмом последние годы не ладят. Когда Улоф был маленьким, Вильхельм вообще им не занимался и не отвечал на его вопросы. Другое дело Кристоффер, этого Вильхельм таскал повсюду с собой, чтобы сделать из него настоящего мужчину. Он ведь старший, ему, дескать, предстоит усадьбой заниматься, так Вильхельм решил, а он был упертый мужик. Иногда дело заходило слишком далеко. Но он и сам работяга был, Вильхельм, что да, то да. О мертвых плохо не говорят. И умел держать слово. Если что пообещает, то честно выполнит. А вот чувства юмора ему не хватало.
Хенрик снова наполнил стаканы и убрал сковородку со стола, чтобы было куда поставить локти.
— В последнее время Улоф загрустил. Раньше, когда они гуляли с Биргиттой, он был повеселее. Тогда он часто приезжал домой. Биргитта умела ладить с Вильхельмом как никто. Она даже могла заставить его смеяться. Я слышал как-то их разговор, когда они сидели в сиреневой беседке. Она хвалила Вильхельма за его знания и умения. Мне кажется, она восхищалась им совершенно искренне. Она советовалась с ним буквально обо всем, и он отвечал: и про женскую одежду, и про музыку на дискотеке, и про телезвезд. Я ушам своим не верил. Как не удивляться? Похоже, он в нее даже слегка втюрился. Если Мона и ревновала, то виду не показывала. С Моной вообще не разберешь, что она там думает, но это со всеми бабами так. По-моему, Биргитта в конце концов бросила Улофа за его мрачные мысли. Он водил машину «скорой помощи», Улоф-то, и насмотрелся, видно, такого, что не всякий может вынести. Примерно как его дед Ансельм. Парень чувствительнее, чем можно подумать.
— Почему он стал грустить? Что он говорит? — спросил Арвидсон.
— Это уж до того глубокая философия, что я в ней мало что смыслю. Видно, он на меня за это сердится. Он мастак потолковать насчет жизни и смерти. «Ради чего стоит жить, за то можно и умереть», — может он сказануть, ничего больше не объясняя. «Было бы хорошо, если бы все имело смысл. Если нет ничего, за что стоит умереть, то незачем и жить. А стоит ли жить вообще?» — вот так он рассуждает, пока у меня голова не пойдет кругом. А еще он говорит: «Наверно, только на пороге смерти узнаем мы смысл жизни». Тревожно мне за него, не знаю, что отвечать, и обычно прошу его в таких случаях выпить со мной по стаканчику.
— Кстати, вот это пиво, что мы сейчас пьем, оно в самом деле слабоалкогольное? — спросил Арвидсон, отказавшись от добавки. — Я, может, и ошибаюсь, но я чувствую себя не совсем трезвым.
— Ничего страшного. От готландского домашнего пива никто еще не умер. Кстати, насчет вождения в пьяном виде. На Форё, когда на остров направляется полиция, то сосед соседа предупреждает. Там гнездо беззакония. Местные стоят друг за дружку против сил правопорядка. Разве Трюгвесон вам не рассказывал?