Я смяла письмо и что было силы бросила его в стену. Орма, который стоял у двери, сложив руки на груди, спокойно произнес:
– Я полагаю, ответа не будет?
Не было смысла спрашивать, помнит ли он меня; он, очевидно, не помнил.
– Джаннула ходит в семинарию, чтобы встречаться с тобой? Ты ее духовный наставник?
– Называть меня наставником не вполне верно, – озадаченно проговорил он. – Она приходит в семинарию, чтобы диктовать свои мемуары. У нее ужасный почерк.
Хотя бы насчет этого я не ошиблась. Это было слабым утешением.
– Но что ты вообще делаешь в семинарии? Ты же не монах. Я знаю, что ты саарантрас.
Он провел языком по зубам.
– Откуда ты это знаешь?
– Мы раньше были знакомы, – проговорила я с отчаянно бьющимся сердцем. Было ли разумно говорить с сааром, которому отсекли память, о вещах, которые он не мог вспомнить? Я нервно покрутила его кольцо на своем мизинце, и меня внезапно озарило: а что, если это кольцо и было спусковым механизмом для воспоминания-жемчужины? Я едва осмеливалась надеяться. Я вытянула руку и покачала перед его лицом кольцом с жемчужиной.
Он непонимающе посмотрел мне на руку, а потом в лицо. В его выражении ничего не изменилось.
– Ты, наверное, ошибаешься, – сказал он. – Человеческий мозг производит поразительное количество ложных воспоминаний…
– У тебя извлекли память! – закричала я, объятая яростью и бессилием. – У тебя есть шрам. Я одна из вещей, которые у тебя забрали. – Я покопалась в памяти в поисках любых фактов, которые Эскар или кто-то из изгнанников рассказывали мне об изъятии памяти. – Ты принимаешь дестальцию?
Моя пылкость заставила его слегка отпрянуть назад.
– Да, но ты снова заблуждаешься. У меня сердечное заболевание, которое называется пирокардией. Когда я принимаю истинное обличье, мое сердце перегревается и загорается внутри меня. В человеческом теле это не так опасно, но все-таки меня может поразить инфаркт. Мне прописали дестальцию и стерли воспоминания о сердечном пожаре, потому что они были слишком неприятны.
– Раньше ты был музыковедом, – проговорила я. – Ничего об этом не помнишь?
Он пожал плечами:
– Я изучаю историю монашества. Ты явно меня с кем-то перепутала. – Он замолчал, как будто разговор стал слишком скучным, и он больше не хотел его продолжать. – Если это все, мне пора возвращаться.
А затем он ушел, взяв с собой фонарь. Я была слишком опустошена, чтобы протестовать.
В какой-то момент я уснула. Из объятий сна меня вытащил очередной стук в дверь. Я уткнулась лицом в перину. Стук не прекратился. Я понятия не имела, сколько сейчас времени, знала лишь, что я ужасно зла и страшно устала. Я вылезла из кровати и рывком открыла дверь. Вместо прежних ухмыляющихся стражников передо мной стоял седовласый поджарый мужчина, облаченный в ливрею королевы, с большим подбородком и шрамами от оспы на щеках. В свете фонаря он выглядел зловеще.
Он протянул мне скрученную записку, и я взяла ее дрожащими руками.
Значит, это был глухой охранник королевы, стоявший за ее спиной во время того неловкого чаепития в кабинете. У него были добрые глаза, напомнившие мне Недуара. И все-таки когда он жестом показал следовать за ним, я медлила. Наверняка здесь был какой-то подвох. Глиссельда не захотела бы меня видеть, только не после того кошмарного завтрака. Наверняка Джаннула снова что-то задумала.
Но это все равно было лучше, чем сидеть в заточении. Мне могла представиться возможность сбежать. Я неохотно вышла из комнаты и закрыла дверь.
Альберд протянул мне объемистый мешочек – из отверстия торчала рукоять короткого меча. Он повел меня по северному коридору, где в одной из стен находилась ниша со статуей королевы Радмунды. Альберд подошел к старой королеве и потянулся куда-то за ее спину. Узкая панель слева отскочила, не издав ни звука. Альберд обернулся ко мне и пошевелил своими кустистыми бровями. Мы спустились в темноту тайного чрева дворца.
Там не было ничего, кроме винтовой лестницы. Мы долго спускались и наконец оказались в сводчатом проходе нижнего подвала дворца. У подножия лестницы нас ждала юная королева с фонарем в руке. Она была в темной мантии, накинутой поверх сорочки.
Ее глаза покраснели – наверняка от слез, – а лицо было таким розовым, как будто она его тщательно оттирала. Она заплела волосы в простую косу для сна, но несколько золотистых локонов успели выбиться. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, которые показались мне вечностью. Мое лицо горело от стыда. Конечно, она страшно злилась на меня; я не знала, что сказать.
Прежде чем заговорить со мной, она жестами обратилась к Альберду. Тот ответил ей тем же, отсалютовал и стал подниматься по лестнице.
– Он так мне помог, – проговорила Глиссельда, повернувшись ко мне, и слабо улыбнулась. – Он тоже поддается обаянию Джаннулы – как и мы все, – но ей труднее манипулировать людьми, с которыми она не может общаться. Слава святым на Небесах, она не потрудилась выучить язык жестов.
