— Эх, матушка, по правде-то сказать, и сейчас с белым светом разлучаться не хочется, да силы все износились, а без работы какая жизнь, чай сама знаешь, только попусту чужое место занимать. Да и приглянуть-то за мной некому. Что на мой пай положено — соткал, в долгу ни перед кем не остался. Плохо одно, себе на саван обрезка не оставил, ну, да, чай, добры люди без одеянья в яму не бросят. Жизнь мне стала в тягость, бери, коли пришла.
Ну и взяла его смерть. Хоть и грехов за ним не было, повела прямо в ад. А Нефед и мешок с Еремкиной душой с собой захватил. Пришли к аду, смерть клюшкой стучит в ворота:
— Возьмите-ка вот, я ткача Нефеда привела.
Как только черти услышали про ткача Нефеда, всполошились, все в один голос кричат:
— Не надо, не надо нам его! Еще за стан нас всех посадит. Знаем мы его!
— Куда же я его дену?
— Куда хошь девай, а нам не надо. — И ворота не железную задвижку заперли.
Повела его смерть в рай. Стукнула в дверь. Вышел сам апостол Петр, старик всем обличьем на фабричного сторожа похож, и одежа на нем недорогая: армяк да кумач красный — опояска.
— Нате вам грешную душу, — говорит смерть.
— Грешных не примаем, веди в ад.
— Я водила, там не берут.
— Ну и нам не надо.
— Куда же я его дену?
— А мне што за дело.
Ругань у смерти с Петром пошла, Сам Христос вышел разбирать. Говорит: нельзя ткача в рай, — грешная душа.
Нефед и напомнил ему:
— Не узнал меня? После нашей встречи я нивесть числа, сколько тюнь соткал. Помнишь, ночевал ты у меня со своими молодцами? Я последний ситник на обед вам подал, а потом и одел вас всех. Негоже добро забывать.
Узнал его Христос.
— Верно, пусти его, Петр.
Пошел Нефед в рай, за спиной мешок несет.
— А тут у тебя што?
— Это утопленник один, Еремка, что через избу от меня жил, душа его здесь.
— Ой, брат, нет, нет, нельзя его в рай, ни под каким видом не пущу, помню, как он меня с крыльца палкой пугнул. Оставь Еремку за дверью.
Остановился Нефед.
— Как же так? Я тебя с двенадцатью душами пустил и то ничего не сказал. Хоть и пустое место душа, но душа-то знакомого человека, — как же я ее на произвол судьбы брошу? Или обоих пускай, или как хочешь! Один я в твой рай не пойду!
Тут у ворот, как в фабричной конторе, когда бабы за пряжей придут, миткаль сдавать принесут, такой ли шум пошел, не поймешь, кто что кричит. И черти тут откуда-то явилися. Почали все друг друга укорять, один на другого сваливать.
Христос на смерть, смерть на чертей, черти на Нефеда.
Смерть, баба злая, наступает на Петра:
— Брошу вот обоих у ворот, да и уйду…
А Петр ей палкой грозит:
— Я те брошу! Попробуй, брось! А кто за тобой убирать станет? Я тебе не подметало конторский.
Нефеду надоело их слушать, сел он в сторонку, мешок с душой рядом положил, достал табакерку, нюхает, ждет, куда его в конце концов пристроят.
Христос как хлопнет дверью, черти тоже по своим местам разбежались. Христос кричит из-за двери смерти:
— Эй, ты, старуха, отошли-ка их обратно туда, где их подобрала.
— Ну вот еще, путаться с ними стану…
Подобрала смерть подол да бежать.
А Нефед положил мешок в головы да и вздремнул Только спать-то долго не привелось. Слышит впросоньях: подошел к нему Петр, метлой в бок толкает.
— Эй, ткач, вставай, иди за свой стан. Видишь, не примает тебя ни ад, ни рай. Жить тебе и ткать, пока свет стоит.
Открыл Нефед глаза, а в сенцах соседка Акулина стоит, тихонько его в бок толкает, в руке кувшин с молоком держит, на кувшине скрой хлеба лежит.
— На вот, Нефедушка, поснедай малость… Слышала я, прихворнул ты…
Нефед глаза продирает, сон чудной вспоминает, сел на соломе, колени руками обхватил и говорит:
— Знаешь, Акулина, сколько мне на свете жить да ткать?
— Сколько?
— Покуда свет стоит, вон как.
Фабриканты ивановские, бывало, кто чем славился: кто платками, кто салфетками, кто плисом. Что базарно сбывать, то и работали. А Куваев, так тот шалями всех забил. У Гарелина какие мастера были, а по-куваевски все ж не умели печатать.
Душой всему на куваевской фабрике был Илюха, заглавный колорист.
Прежде-то недалече от Покровской горы такое веселительное заведение было, вроде театра. Что там творилось по базарным дням, а пуще всего на масленице!
Вот однова в те поры певица в город заявилась. Чтобы послушать ее, у самых дверей одну скамейку для хозяйских служащих отвели. На эту скамью и пробрался Илья. Больно уж он любил послушать, как поют.
Певица вышла, глядят все: наряды на ней самоцветными камнями горят, переливаются. Каких только тут камешков не пристроено. Туфли серебряные, с золотыми застежками. Платьем пол метет. Но не это народу в диво. Накинута на ней шаль, кисти до полу, да какая шаль!
