— Знакомый… — Любаша вызывающе выпрямилась. — Слушай, Валентин, я хочу, чтоб ты знал. Мишель — моя первая любовь. Я тебе говорила о нем. Это из-за него и сидит муж.
— Любаша, а я хочу сказать тебе… — начал Зацепа и сбился, подыскивая нужные слова. — Я не знаю, не хочу ничего знать ни о ком и ни о чем… Я люблю тебя! — выпалил он.
В сенях послышались шаги, дверь распахнулась, и в горницу вошел парень — в полосатом костюме, волосы длинные, на щеках бачки.
— А что тут авиация делает? — осмотревшись по сторонам, спросил он. — Разве здесь аэродром?
— Он ко мне пришел, — сказала Любаша. — А ты, Мишель, веди себя прилично.
— Странное совпадение, — ухмыльнулся Мишель, — и я к тебе пришел.
Любаша едва не заплакала от обиды и умоляюще взглянула на Валентина. Тот шагнул к Мишелю.
— А ну выйдем, — как можно спокойнее предложил он.
Мишель, презрительно оглядев невзрачную фигуру лейтенанта, с готовностью поднялся:
— Всегда к вашим услугам.
…У Капитоныча глаз острый. Он видел, как из Любашиного дома, держась рукой за скулу, будто ошпаренный выскочил Мишка-музыкант и огородами, огородами подался прочь. Минутой позже с крыльца спокойно спустился лейтенант, гордо прошагал по улице и скрылся в переулке. Вздохнул Капитоныч понимающе: «Эх, сокол-сокол, видать, забудешь к нам дорожку…»
А вышло так, что дорожку забыли оба: и Мишка, и бравый лейтенант. Зато с той поры почти каждый день к Любашиному дому налетал шумный самолет. Люди уже привыкли к его регулярным налетам и, когда раздавался близкий гром, говорили: «Летчик в гости жалует».
Длинный сверкающий самолет обычно прилетал со стороны сопки, низко-низко, едва не касаясь вершин деревьев, потом перевертывался вверх колесами и шквалом несся вдоль улицы.
И случись же такое, что по Ключевой улице проезжал на газике генерал. Заметив эти рискованные пируэты, он приказал водителю остановиться.
Истребитель, выполнив горку, круто пикировал на дом с красной крышей. Вокруг генерала сразу же образовалась кучка зевак. Капитоныч тоже вертелся тут. Желая доставить приятное большому начальству, он знающе произнес:
— Эким фертом прошелся! Каки гиперболы вытворяет! У нашего сокола особый почерк. Мы его завсегда по почерку узнаем.
Генерал, сделав в записной книжке какую-то пометку, быстро укатил.
— Никак, к награде приставят! — просиял старик Капитоныч.
Только с той поры перестал почему-то славный соколик потешать жителей Ключевой улицы воздушным циркачеством.
— Замечания есть? — встретил на земле Зацепу техник самолета Чапля. — Распишись в рабочей тетради.
— Ох, Богдан-бюрократ, промокашку на твою душу! — ворчал Зацепа, выводя огрызком карандаша, привязанным к толстой тетради в дюралюминиевой обложке, корявые слова: «Замечаний нет». — Агрегат исправный, но требует подкормки.
На полянке перед окнами летного домика коротали досуг перед очередным вылетом пилоты. Никто не заметил, как подошел Зацепа: все слушали Волкова, который за всю жизнь, казалось, и десятка слов подряд не вымолвил. А сейчас он говорил — не сенсация ли? Впрочем, он почти сразу же замолчал, как только Зацепа расположился поудобнее на ящике из-под снарядов.
— Это что, иду я недавно по улице… — начал Валентин.
— По Ключевой? — съязвил Фричинский.
В это время в динамике раздалось:
— Лейтенанту Зацепе зайти на СКП[1].
Волков подозрительно покосился на лейтенанта:
— Опять что-нибудь натворил?
— Да вроде ничего, — развел руками Зацепа.
— Не заливай, туда зря не позовут.
Зацепа легко вскочил на ноги и, беспечно насвистывая, пошагал к домику в черно-белую шахматную клеточку.
Бирюлин не обратил внимания на вошедшего лейтенанта. Он сидел на вращающемся стуле как на шиле, ерзал и посматривал то в небо, откуда заходили на посадку самолеты, то в плановую таблицу, то на солдата-планшетиста. В эфир несся его голос:
— Поменьше уголок на оборотиках… Затяните третий разворот подальше… — И, отбросив в сторону трубку, отчаянно ругался: — Как земля-матушка такого дуба носит!
И снова в эфир летели ласковые слова:
— Сто шестой, о шасси не забыли? Сто двадцатый, взлетайте, пожалуйста…
— Товарищ полковник, лейтенант Зацепа по вашему приказанию прибыл.
Бирюлин повернулся к нему, приготовившись распекать, но тут кто-то неестественным голосом закричал:
— На борту пожар!
Бирюлин вскочил со стула. Все, кто был в это время на СКП, обмерли.
— Кто передал? — быстро спросил полковник.
— Сто восьмой.
— Сто восьмой, ваша высота?
— Пять тысяч… Горит лампа пожара.
По голосу вроде Елагин, подумал Зацепа и представил себе этого голубоглазого спокойного капитана из второй эскадрильи. Как меняются люди в аварийной ситуации! Зачем паниковать? Ведь ничего такого еще нет…
— Сделайте разворот и посмотрите, нет ли за хвостом дыма, — приказал руководитель полетов.
Все напряженно ждали.
— Дыма вроде нет, — ответил повеселевший голос.
Все вздохнули с облегчением. Солдат-планшетист снова надел приемо-передающий гарнитур и стал крестиками помечать на карте-планшете места самолетов, следующих по маршруту.
