Что и говорить, машина сложная, такую не враз приручишь. Каждый полет на ней требует от человека кроме инженерных знаний еще и моральной готовности. Уж на что, казалось бы, рассудительный и спокойный летчик Фричинский, и тот на прошлой неделе показания температуры газов за турбиной принял за остаток топлива — а цифра стояла маленькая, — ударился в панику, зашел и сел против старта с порядочным попутным ветром. Выкатился с полосы, «разул» колеса. Хорошо, никто не садился в это время: быть бы неприятности. Вот и вызвал на соревнование…
Фричинскому пришлось дать нагоняй и провезти на спарке, а ведь это потеря ценного времени. Но и форсировать летную подготовку никак нельзя: от простого к сложному — извечный принцип обучения!
Полковник Бирюлин подошел к таблице полетов, висевшей на стене. Против фамилий летчиков кружочки: закрашенные — упражнение выполнено. Но сколько еще незакрашенных! А это снова полеты и полеты.
Вся жизнь — полеты.
А чем бы еще занимался Бирюлин? Ему нравилась слаженная жизнь аэродрома, его безукоризненная четкость и согласованность действий, его ритмичность. Он любил иногда как бы превратиться в постороннего наблюдателя, сесть в укромном уголке и смотреть, как в предутренней рани у нахохлившихся железных птиц, закутанных в серые чехлы, уверенно хозяйничают люди, как быстро и деловито они «раздевают» самолеты и на обшивке их начинает пламенеть отблеск зари. Но вот тонкий посвист первой турбины заглушает людской говор, команды, и уже адский гул властвует над аэродромом, а солнечные лучи осколками лезвий режут глаза. Через полчаса постепенно затихает этот рев. Снова приглушенный говор людей, команды. Двигатели опробованы и прогреты — ждут своего часа. Умиротворенно урчат заправщики, двигаясь от самолета к самолету. Но вот точно свежей струей потянуло — появляются летчики. Сразу шутки, веселый смех, подтрунивания! Это хорошо, когда с таким запасом бодрости выходят люди на полеты. А потом кто-нибудь обязательно разыщет Бирюлина, и приходится впрягаться в дела командирские. Никому и на ум не придет, что ему в этот момент особенно хочется побыть одному. А люди идут и идут, с рапортами и докладами, с горестями и радостями; идут, точно и минуты не могут обойтись без него, без его командирской воли. И дела подхватят, закружат, умотают, повыпьют из тебя все соки.
На этот раз одиночество Бирюлина нарушил Будко. Замполит вошел, неся в руках плановые таблицы. Выглядел он очень утомленным, и Бирюлин сочувственно спросил:
— Укатали сивку крутые горки?
— Укатали, — вздохнул Будко.
— А скоро тебе еще потуже ремешок затянуть придется.
— Что такое? — встревожился Будко.
— Генерал в отпуск гонит. Врачи нажаловались. Хотя какой может быть тут отпуск?
— А ты чего на меня-то кричишь?
— Знаю, и ты с ними заодно. Ну, смотри, комиссар!
Будко с невинным видом пожал плечами:
— Я тут ни при чем, — и, лукаво прищурившись, спросил: — Отпуск-то где проводить собираешься?
— Путевку дали в санаторий, в Судак.
— Отлично.
Будко был доволен: впервые за многие годы Бирюлин хотя и вынужденно, но все же едет отдыхать в санаторий. Спасибо генералу Барвинскому: употребил власть. А то работает на износ, так недолго и инфаркт получить.
Бирюлин действительно работал на износ. Чуть свет его можно было видеть или в казарме, или в солдатской столовой, или на аэродроме. Он любил молча посидеть в прокуренной насквозь комнате оперативного отдела, прозванной местными острословами кузницей плановых таблиц. Склонившись над столами, командиры эскадрилий «ковали» полеты. Казалось бы, что здесь особенного — наметить план предстоящих полетов? А для этого нужно знать каждого летчика: его психику, силу воли, степень подготовленности и мастерства. Нужно знать о нем все… Только учитывая все это, можно определить, какую дать ему нагрузку на летный день и справится ли он с заданием. И еще. Стартовое время ограничено шестью летными часами. Как максимально употребить каждую минуту, чтобы исключить простои на земле, как согласовать пребывание самолетов в пилотажных зонах и на полигоне? Все это планируется с расчетом на хорошую погоду и не годится, если будет облачность. А вдруг плохая погода? Тогда к полетам будут допущены только летчики высокого класса. Значит, необходимо заранее планировать несколько вариантов…
— Командир, контроль готовности проводить будем? — спросил Будко.
— Обязательно. Ты, Роман Григорьевич, иди в третью да погоняй там до седьмого пота Зацепу, чтоб знал, как пикировать в воздухе.
— Парень после собрания шелковым стал. Думаю, надолго запомнилась ему парилка.
— Не говори гоп! Он нам еще задаст мороки.
— А как у Блока? «И вечный бой! Покой нам только снится…»
— Да, бой… Конечно, как летчик Зацепа неплох. Врожденный летчик. Шелухи только у него многовато.
— А Фричинский? — замполит с интересом смотрел на полковника.
— Немного дубоват, зато хватка у него железная. Как странно: они как две половинки. Соединить — хороший бы человек получился. И все-таки ведущим надо ставить Фричинского.
