Серебряные змеи полностью

– Gutn tog, – он поднялся на ноги и устало показал на разбитое окно. – Можно подумать, Александра Второго убили только что, – мужчина вздохнул. – Чем могу помочь?

– Мне нужна селитра, – сказала Зофья.

Мужчина явно колебался, но все же пригласил ее войти. Энрике было сказано ждать снаружи. Оказавшись в лавке одна, Зофья сосчитала аккуратные деревянные ряды и выстроившиеся в ряд блестящие зеленые склянки: двадцать один, двадцать два, двадцать три. Когда хозяин магазина наполнил ее сумку, он понизил голос и сказал:

– Это небезопасно для нас, – сказал он. – С каждым годом становится все труднее.

– Я в безопасности.

Мужчина печально покачал головой.

– Мы никогда не будем в безопасности, дорогая. Может, погромы и прекратились, но ненависть живет. Kol tuv.

Зофья забрала свою сумку, чувствуя, как внутри нее поднимается тревога. Ненависть живет. Ее мать потеряла семью во время тех погромов – антиеврейских беспорядков, когда люди разрушали их дома и семьи, обвиняя евреев в убийстве царя Александра Второго. Когда ей было тринадцать лет, она нашла свою мать рыдающей на коленях перед потухшим камином. Зофья стояла неподвижно. Сестра и отец всегда знали, как утешить ее, но они уже спали. И Зофья сделала единственное, что умела: зажгла свет. Она присела на корточки у потухшего камина, потянулась за кремнем и заставила металл вспыхнуть от жара. Только тогда мать подняла глаза и улыбнулась, прежде чем притянуть ее к себе и сказать:

– Будь светом в этом мире, моя Зося, потому что он может быть очень темным.

От этих мыслей у Зофьи перехватило дыхание. Мир и правда казался слишком темным, в нем было так легко потеряться, и никакой свет не мог ей помочь. Она медленно вышла на улицу. Город уже не казался знакомым: он больше не был похож на Гловно. Теперь ее взгляд метался между закрытыми ставнями, людьми в слишком яркой одежде, грязным снегом, изъезженным колесами карет, и мощеными улицами, переплетающимися, как змеи. Слишком много всего…

– Феникс!

Ухмыляющийся Энрике появился из-за угла, держа в руках бумажный пакет. Когда молодой человек увидел ее лицо, его улыбка исчезла, и он торопливо подбежал к ней.

– Разве ты не видела, как я показывал за угол?

Зофья покачала головой.

– О, – сказал он. – Ну, я подумал, что после всех горящих экипажей и страшных историй мы можем позволить себе немного печенья.

Он достал из бумажного пакета два белых сахарных печенья, плотно покрытых гладкой глазурью, и протянул ей одно из них.

– Это заняло немного больше времени, чем я рассчитывал, потому что на печенье была посыпка, а тебе такое не нравится, поэтому я попросил соскрести ее и добавить еще один слой глазури, для гладкости, – сказал Энрике. – И на твоем месте я бы не ел его слишком быстро, ведь…

Зофья сунула в рот все печенье целиком. Энрике пристально посмотрел на нее, потом рассмеялся и последовал ее примеру.

На обратном пути Зофья наслаждалась сладковатым привкусом сахара, оставшимся на языке. Только когда они подошли ко входу на вокзал, Энрике снова заговорил:

– Даже не скажешь «спасибо»? – спросил он. – Давая тебе печенье, я серьезно рисковал. Ты съела его так быстро, что я испугался: вдруг ты мне руку откусишь?

– Я бы не спутала твою руку с печеньем.

Энрике притворился оскорбленным.

– А я-то думал, что я такой сладкий…

Это была ужасная шутка, и Зофья была удивлена, что вообще ее поняла. И все же она рассмеялась. Она смеялась до боли в животе, и только тогда поняла, что совершенно забыла о холодном, незнакомом городе. Энрике принес ей печенье и заставил ее смеяться, и это было все равно что сидеть у огня в собственном доме, точно зная, где лежат все твои вещи и кто постучится в дверь.

– Спасибо, – сказала она.

– Неужели я заставил Феникса смеяться? – ухмыльнулся Энрике, театрально прижимая руку к сердцу. – Я готов пройти любые испытания, чтобы услышать этот редкий звук. Это определенно стоит покусанной руки. Лучше любой банальной благодарности.

Улыбка Зофьи потухла. Она знала, что он часто произносил грандиозные речи, но все это было не всерьез. В тот момент, у железнодорожного депо, ей хотелось, чтобы его слова оказались правдой.

Чтобы в один прекрасный день она значила для кого-то так много, что он был бы готов на любые испытания, лишь бы услышать ее смех.

ОНИ ОТПРАВИЛИСЬ К ОЗЕРУ на закате, когда мир казался голубым, а последние лучи отражались на льду. У вокзала их ждали двенадцать собачьих упряжек. Ни один портал не мог доставить их к месту назначения. Местные буряты давным-давно возвели Сотворенные барьеры на портальных дорогах. Все пятеро сели в сани, которыми управлял пожилой бурят в плотных сапогах, подбитых мехом, толстом кушаке и длинной шубе, обшитой маленькими медными украшениями. Дельфина сидела в самом начале процессии, а Руслан и Ева – сразу за ней. Лайла бесшумно присела рядом с Зофьей.

– Ты слышала переводчика? – спросила она и поежилась. – Он все время говорит, что где-то поблизости бродят «несчастные духи».