Рюйтер безмолвствовал, молча наблюдая за действиями своего «визави». К полному удовлетворению голландского главнокомандующего, Дюкен, несмотря на подкрепление, отказался продолжить дальнейшее выяснение отношений. Его флот, наполнив паруса ветром, покинул место брани и взял курс вокруг Сицилии к Мессине. Французский адмирал здраво рассудил, что второй день тоже вряд ли наградит его решительной победой над многоопытными голландцами, тогда как сейчас его помощь нужнее была в Мессине.
— Что ж — если противник удалился столь вежливо и галантно, то мы вправе считать себя победителями во вчерашней потасовке! — завил Рюйтер прибывшему к нему на борт вице-адмиралу Гаану. А потому спустимся в каюту, чтоб поднять кружку пива за нашу удачу, а заодно и помянуть нашего бедного Версгоора!
Несмотря на явный успех, оба адмиралы были мрачны. Смерть командующего авангардом подействовала на обоих удручающе.
— Как бренна наша жизнь, и как мы каждый миг близки к смерти! — думая о чем-то своем, произнес обычно жизнерадостный Гаан.
Подняв глаза на своего флагмана, Рюйтер внимательно посмотрел на него:
— Все в этой экспедиции идет как-то не так. Не пойму почему, но впервые я не верю в успех затеянного нами дела! Будь моя воля, я бы немедленно развернул флот домой, потому как твердо уверен, что не будет нам здесь ни счастья, ни удачи!
— Дай Бог хоть выбраться отсюда живыми! — Гаан громко поставил на стол пустую пивную кружку.
Преследовать уходящего противника главнокомандующий голландским флотом не стал, а повернул вместо этого на Палермо, где рассчитывал сгрузить раненых, починиться и пополнить запасы сожженного пороха.
Отступление, впрочем, не помешало Дюкену написать в Версаль о своей победе! Людовик Четырнадцатый был так рад этому известию, что тотчас собственноручно начертал ответ своему флотоводцу. Вот он:
«Господину Дюкену, генерал-лейтенанту морских сил Моих. Господин Дюкен, я не удивился тому, что Вы сделали во славу моего оружия против неприятельского флота у острова Липари. Я и не ожидал меньшего от Вашего мужества и опытности в море. Мне очень приятно уверить Вас, что я совершенно доволен Вашими подвигами и буду вспоминать о них с удовольствием. Впрочем, я хочу, чтобы это письмо, писанное моей рукой, было для Вас залогом, что Вы получите существенные знаки моего благоволения во всех случаях, какие только представятся…»
Тем временем в Палермо Рюйтер дал знать испанскому вице-королю Сицилии, принцу де Монтесархио, что срок его шестимесячной командировки подходит к концу и ему пора возвращаться к родным берегам. Перепуганный такой новостью вице-король, невзирая на свой высокий ранг и плюнув на все политесы, самолично примчался к генерал-адмиралу на корабль и слезно умолял его остаться хотя бы еще немного. В виде взятки хитрый испанец тут же вытащил тяжеленную золотую цепь с медалью, усеянной бриллиантами.
— Это вам, мой ненаглядный Рюйтер! — говорил он самым ласковым голосом, протягивая генерал-адмиралу бряцающее золото.
Раздосадованный Рюйтер от подарка отказался наотрез:
— Такие цепи не для моряков! Она залог верной смерти при кораблекрушении! Поищите для нее более достойного хозяина!
И тогда вице-король разрыдался. Размазывая слезы по своему густо напудренному лицу, он жалостно причитал:
— Что же теперь будет? Ой, что же теперь будет?
— Но у меня к вам тоже будет просьба! — обратился к несчастному Рюйтер, презрительно кривя губы.
— Какая? — вице-король, последний раз всхлипнув, уставился на голландца.
— По имеющимся у меня сведениям, на ваших галерах уже много лет томятся в гребцах несколько протестантских пасторов, которых я очень бы хотел видеть свободными!
— Считайте, что они уже свободны! — радостно воскликнул принц Монтесархио, довольный тем, что сумел все же сделать генерал-адмиралу хоть какое-то одолжение. Свое слово он сдержал, и спустя несколько часов пасторы, а это были венгры, стояли уже среди своих единоверцев-лютеран.
Спустя несколько дней вице-король снова появился у Рюйтера. На этот раз он был настроен решительно и вручил генерал-адмиралу портрет своего монарха, щедро украшенный большими бриллиантами баснословной цены на еще большей золотой цепи, чем прежде. К портрету прилагалась серебряная лоханка, осыпанная бриллиантами трость и шпага с коралловым эфесом.
— Эти дары вы обязаны принять, так как они присланы самим королем! — сказал вице-король.
Проводив именитого гостя, Рюйтер налил в лохань воды и поставил ее на пол каюты, чтобы столь дорогие его сердцу цыплята могли из нее вволю пить.
