— А новый, еще не утвержденный наш председатель прохлаждается в горах. И это, наверное, известно вам?
Тухтасин в этот момент вырос в собственных глазах. Еще бы! Такой человек, как главный бухгалтер, глаза и уши, совесть колхоза, делится с ним, как с равным. Хотя он и не понимал толком, куда клонит Саидгази, но утвердительно кивал головой.
— Вот вы говорите, что исчез свинарь. А что я могу сделать? Я, как и вы, простой колхозник. У меня нет прав председателя, чтобы принять действенные меры. У нас не один, а целых два председателя. Вполне достаточно. Два председателя — двоевластие! Хе-хе-хе! Не правда ли?
После смеха Саидгази и Тухтасину то, что сказал бухгалтер, показалось забавным. Ведь были же в истории такие случаи!
Увидев, что Тухтасин собирается уходить, Саидгази деловито спросил:
— Надеюсь, свиньи не остались без присмотра?
— Там мой младший брат...
— Как дополнительная нагрузка?
Тухтасин снова мотнул головой.
— Эх, и молодцы! Комсомольцы такими и должны быть! Хорошо. Пока присматривайте, а как появится один из двух председателей, я доложу...
А через несколько дней в кишлаке Аксай произошло событие, которое заставило Саидгази задуматься больше, чем воскрешение Ходжабекова.
Шербек проснулся от холода. Он был накрыт черным ватным халатом, поверх халата еще и одеялом, но все равно почему-то промерз.
С трудом пробивается рассвет, но, кроме Шербека, все уже на ногах. Туламат и Суванджан бродят по загону. Они отделяют длинношерстных ягнят и связывают их вместе веревкой.
Потом Суванджан начинает точить ножницы, от усердия высовывая кончик языка каждый раз, когда лезвие касается точильного камня. Он выглядит молодцевато, будто всадник на козлодрании: поверх сапог надеты зеленоватые брезентовые штаны, на голове белый войлочный колпак, на поясе висит длинный нож в ножнах. Тут же на корточках сидит Туламат. Он мастерит из палок треножник для весов.
Шербек направился к роднику, чтобы умыться, и встретил Айсулу. Может, из-за тяжести двух полных ведер круглое, цветущее лицо ее пылало. «Счастливый, оказывается, Суванджан, здорово похорошела его жена», — подумал он и предложил помочь донести ведра. Айсулу еще больше зарделась и поспешно возразила: «Что вы, я сама».
Родник, кипя и волнуясь, выбивался из-под двух пожелтевших валунов, облокотившихся друг на друга. На дне его желтоватые и красноватые камешки, шальная вода будто вырвала их из самого сердца горы и раскидала по всему пути.
У самого берега расцвел куст шиповника. Шербек глубоко вдохнул сладкий аромат, и ему вспомнились кусты белых роз, что растут у него под окнами. Однажды он увидел белые розы в руках Нигоры и сейчас же посадил кусты таких же роз у своего дома.
Где-то невдалеке раскатисто застрекотал «горный дехканин» — так в народе называют сороку. Перетаскивая орехи, семена кустарников и деревьев, она по пути теряет их, а потом в горах, в самых неожиданных местах появляются рощи и заросли кустарника.
Услышав голос птицы, Шербек вздрогнул от неожиданности и быстро скинул халат.
— Ой-ей-ей! Недаром так и назвали этот родник! До чего же холодная вода!
Когда Шербек поднялся к стойбищу, там уже собрались чабаны и табунщики. Юлдаш и Кузыбай тоже были здесь.
Суванджан обрадовался приезду помощников. Он быстро расставил их по местам, и работа закипела.
— Ну-ка, братишка, взвесь-ка!
Это первым подошел к весам Туламат.
Шербек взял узел с шерстью из его рук и подвесил на крюк треножных весов.
— Двести пятьдесят граммов.
— Я думал, не меньше двух с половиной килограммов. Смотри-ка, ну, настоящий пух, а? — Туламат вывалил шерсть в канар и отобрал среди связанных ягнят одного, у которого шерсть была подлиннее и погуще, чем у остальных.
Кузыбай развязал остриженного ягненка, тот поднялся на дрожащих ногах, постоял в растерянности, потом, подпрыгнув, помчался разыскивать мать.
— Рад без памяти, что освободился. Смотри, как улепетывает, — сказал Кузыбай, провожая взглядом убегающего ягненка.
— Шербек, пиши, сынок, — сказал Юлдаш, глядя на металлическое клеймо лежавшего перед ним ягненка. — Сорок два, сорок пять...
Шербек записывает в тетрадь номер ягненка и фамилию того, кто стрижет.
— Белый, — диктует Юлдаш.
Шербек в графу «Цвет» записывает «Белый».
Юлдаш измеряет линейкой шерсть у лопатки ягненка:
— Семнадцать!
Шербек записывает.
Юлдаш, положив ножницы, что-то подсчитывает, загибая пальцы.
— Ты что подсчитываешь? — спрашивает Туламат.
Тебе не обязательно знать.
Юлдаш обращается к Шербеку:
— Сынок, вы сказали, что десять килограммов — это восемь сотых трудодня?
— Да.
— А если настригу двадцать килограммов, то запишете одну и шесть сотых трудодня?
— Совершенно верно.
— Я так и знал, длинный, что ты уже подсчитываешь доходы, — заметил Туламат.
— А тебе какая забота? Ты слышал когда-нибудь такое: «Каждому по труду»? Потрудился — и получу согласно труду...
— Туламат-ака расстроен, что не может угнаться за вами! — рассмеялся Шербек. — Ну-ка, Юлдаш-ака, покажите молодежи, как нужно работать. Кузыбай, Шавкат, принимайте вызов!
