– По ней самой, – я хмыкаю и на байроновского героя жалуюсь. – И он считает, что я сплю с Любошем и что с интервью не справлюсь, поскольку моё место в редакции получено…
– …через постель, – Ага заканчивает за меня, смотрит иронично, – так все считают, смирись. Но мой байроновский герой в своей злости мил. Честный милый мальчик… Отдашь мне его на вечер?
– Не на сегодняшний, – я качаю головой и кулак для убедительности показываю.
А Ага клацает зубами.
– Когда работаешь, ты скучная, Кветка, – она печально вздыхает, – и вообще… я надеялась, что ты пришла развеяться наконец и стряхнуть пыль…
Последние слова Ага выговаривает нарочито.
Копирует.
– Обсуждают?
– Обсуждают, – она соглашается охотно, рассматривает окружающих через хрусталь, – и пани Катаржина тебя ищет.
– Не сомневаюсь, – теперь вздыхаю я.
Поскольку находиться совсем не хочется, но, зная «ястребиный коготь, соколиный глаз», я найдусь.
Пани Богдалова весьма целеустремлённая… особа.
– Может ещё повезет, – Ага тянет с сомнением.
Пани Катаржину Богдалову она тоже знает с детства. И разносы от неё мы получали ещё с того же детства вместе, выслушивали нотации и точно знали, что поминать лишний раз не стоит ни чёрта, ни пани Богдалову.
Появится.
Поэтому тему Ага меняет поспешно.
– Как твой романтический трагический герой?
– Ага! – я хмурюсь.
Ибо вопрос о Диме.
И её любовь загонять всех под архетипы и амплуа злит.
Он не романтический герой.
И не трагический.
– Прекрати…
– Что? Ты вот, правда, у нас хичкоковская блондинка.
– А ты у нас резонёр6?
– Он самый, – Ага тонко улыбается, салютует бокалом и за спину мне смотрит, дабы весело оповестить. – Тебя нашли…
Говорит, а зычный голос пани Катаржины ей заглушает:
– Кветослава!
Я оборачиваюсь, сдерживаю тоскливый стон, цепляю улыбку, чтобы посмотреть, как пестрая толпа, подобно морю перед Моисеем, расступается.
Разбегается в ужасе и страхе.
А пани Богдалова с хищной улыбкой плывет бордовым фрегатом прямо на меня, изучает рентгеновским взглядом.
– Пани Катаржина…
– У тебя на голове воронье гнездо, деточка, оттенок помады тебе совсем не идет, да и в целом ты выглядишь бледной поганкой, платье явно не твоего цвета, – пани Катаржина говорит в своей излюбленной и привычной бесцеремонной манере.
Без приветствий и приличий, которые в разговорах считает излишними.
Особенно со мной.
– Я, пожалуй, пойду составлю компанию Мареку, – Ага бормочет едва слышно, кидает сочувствующий взгляд.
Ускользает поспешно.
– Но я рада видеть тебя здесь, – пани Богдалова улыбается снисходительно, – остальные выглядят куда большими безвкусными болванами, чем ты. И своей бестолковой подружке передай, что я ещё с ней поговорю.
Потом.
Сейчас же она поговорит со мной.
О том, о чём на светских раутах по этикету говорить не принято.
– …тебе же сегодня прощается, поскольку я понимаю всё твоё потрясение после случившегося: сначала отец, потом такое несчастье с моей дорогой Властой, – пани Катаржина качает головой, отчего завитые кольцами и выкрашенные чёрным волосы подрагивают, спадают на испещренное морщинами круглое лицо, и белой полной рукой от глаз они отводятся. – Как она?
– Хорошо, – я удерживаю улыбку.
Оправдываю беспокойство Любоша.
Потому что хочется сбежать.
Не отвечать на неуместные и неудобные вопросы, не видеть жалости в выцветших голубых глазах, не слушать сочувствующие речи.
Я ведь не просила ни жалости, ни сочувствия.
– Я бы хотела к ней съездить, – старинная приятельница пани Власты за локоть ухватывает цепко, не сбежать, – но Власта стала настоящим затворником. До неё невозможно дозвониться. Право слово, я сорвусь в Карловы Вары без предупреждения и визит вежливости нанесу совсем невежливо…
– Пани Катаржина… – я всё же встреваю, вставляю слова, и улыбка натягивается до крайности, становится ощутимо звенящей, – па… бабушка сейчас не в Карловых Варах.
Не нужно ездить.
Пани Власта рада не будет.
Не в её характере показывать слабость, а она… слаба.
Уязвима и беспомощна.
Как я под острым взглядом её почти подруги, если можно хоть кого-то посметь назвать подругой пани Власты.
Друзья тоже не в её характере.
– И где же она?
– Бабушка в санатории.
Клинике, но… подобной информации пани Власта мне не простит.
– Врач посоветовал для восстановления. Там отвратительная связь… – досочинять, закругляя тему, я не успеваю.
Нас прерывают.
Вышколенный официант приносит записку для пани Катаржины, указывает на кого-то в толпе, сопровождает, после того как она выражает недовольство из-за прерванного разговора и уверяет меня, что скоро вернется.
Пока же удаляется.
А я перевожу дыхание, наслаждаюсь одиночеством в толпе, что длится слишком недолго, заканчивается бокалом шампанского и вкрадчивым голосом за моей спиной, что произносит на английском и с заметным акцентом:
– Мне показалось, что вас надо спасти.
– Вам… – я начинаю, поворачиваюсь и соврать, глядя в проницательно-насмешливые глаза, не получается, – не показалось.
– Тогда я рад, – незнакомец улыбается, представляется, приподнимая свой бокал и становясь знакомцем. – Алехандро де Сорха-и-Веласко.
– Вы…
