– Я не понимаю… – я повторяю и не понимаю.
Димка попал в аварию, сейчас в больнице, операция ещё идет.
Так сказала Дарийка.
Всего десять слов, но я не понимаю.
Не верю и не осознаю.
Какая авария? Зачем операция? И зачем больница?
Точнее да, операция – это всегда в больнице, на металлическом столе и под ярким светом холодных ламп, но… мысли разбегаются и логика не выстраивается.
Я сбиваюсь.
А бабичка даёт пощечину.
– Возьми себя в руки, Квета!
Возьму.
Уже взяла, поскольку сижу и раскачиваюсь, мерзну и руками себя обхватываю.
– Пани Власта, это не поможет, – голос тёти Инги раздается где-то рядом и невозможно далёко одновременно.
Ударяет в нос запах знакомо-незнакомой горечи, и зубы неожиданно стучат о стекло, выстукивают дробь.
Больно.
– Пей, – тётя Инга велит.
И не послушаться её мягкого голоса не получается, поэтому пью я залпом. Кашляю и дышу, запрокинув голову, через раз, цепляюсь за ледяные руки тети Инги, не даю ей убрать уже пустой стакан.
– Как Димыч?
– Операция идёт. У нас вылет через час.
– Как авария… как это… как случилось, произошло, было…
– Ещё никто и ничего не знает, Вета, – тетя Инга улыбается блекло, приседает передо мной и отводит почему-то влажную прядь волос от моего лица.
И головой я мотаю, жмурюсь до боли.
Требую ожесточенно:
– Но он ведь поправится? Всё будет хорошо? Тётя Инга?!
Будет.
Должно быть.
Вот только тётя Инга медлит с ответом, смотрит, и закричать, заполняя тишину и её молчание, хочется на весь полупустой зал аэропорта.
Завизжать.
Затопать ногами, как маленький ребёнок, чтобы немедленно сказали, что всё будет хорошо, что с Димитрием всё хорошо, что это вымысел.
Неправда.
Злая шутка.
И аварии не было.
– Несколько раз была остановка сердца. Состояние крайне тяжелое, Вета, – тётя Инга не жалеет, говорит, как всегда, правду, какой бы она не была. – Но он в одной из лучших больниц города, где каждый день вытаскивают с того света, поэтому шанс есть. Шанс есть всегда, Ветка.
Есть.
Всегда есть шансы…
– Шансы… – Дитрих Вайнрих, когда я заканчиваю свой рассказ и перевожу дыхание, тянет задумчиво.
Останавливается у памятника маркграфа.
И то, что мы дошли, я понимаю не сразу, кручу головой и Рыночную площадь с рядами прилавков рассматриваю, как диковинку, вспоминаю об еде, до которой со вчерашнего вечера мне дела не было.
Не лезло.
– Вчера я прилетел из Штатов, – герр профессор щурится на солнце, что, катясь к горизонту, зависло над рыжими крышами, – через неделю улетаю на два месяца в Пекин. Это у вас, фрау Крайнова, был один на миллион… шанс. И вы им воспользовались.
Воспользовалась.
Рассказала.
И на вопросы профессора ответила.
– Так вы… согласны?
– У вас есть неделя, – он кивает, подтверждает, пусть поверить до конца в его согласие у меня и не выходит. – Приедете?
– Конечно, – сдержать улыбку не получается.
И от радости хочется закричать, запрыгать и на шее светила медицины повиснуть, но взрослой надо быть до конца, поэтому визитку, которая совсем не похожа на ту, что достала Ага, я беру чинно и скромно.
– Тут мой личный номер. Звоните, фрау Крайнова, – герр профессор прощается.
