При переездах часто приходилось останавливаться на ночлег под открытым небом.
Уильям и Виола особенно любили такие привалы. Столько красоты, столько чудес в природе было вокруг. Однажды утром он, подперев щеку ладонью, сидел на ступенях повозки. Не отрываясь, он смотрел на ели, орешник, березы и капли дождя на их фоне.
— Любуешься? — окликнула его Виола с порожка соседнего фургона.
— Запоминаю, — ответил он.
— Я тоже.
Она смотрела на небо и думала о силах природы, непрерывно меняющих сцены. Вечно. Ни одна не повторилась со дня творения.
Мысли в голове улеглись, но душа не успокоилась. Это беспокойство было для нее давно знакомой ревностью к щедротам Творения. Если бы она могла, если бы она только могла найти слова и описать все это. Но людям это не под силу. Творец создал мир таким многоликим. Жажду всему дать имя и заключить, как в сокровищницу, в слова — чтобы ничто не исчезало, не уходило стремительно в прошлое — утолить невозможно. Нельзя «превзойти природу, подражая ей в совершенстве»[92].
— Вы что задумались, друзья мои? — Роберт Уилсон стоял перед ними и, растирая руки, смотрел на обоих.
— Привет!
— Доброе утро, синьор! Доброе утро, прекрасная синьора!
— Боб, да ты, похоже, читаешь мысли, — Уилл спустился со ступенек и ворошил угли в кострище. — Я тут думал об Италии, и ты, видно, тоже?
— Я читаю мысли. Это всем известно. О чем, позволь спросить, ты грезишь в мечтах об Италии?
— Ты не поверишь — о новой пьесе.
— О трагедии, тяжких убийствах и муках совести или о сказке счастливой любви?
— О трагедии тяжких убийств и муках в легенде о несчастной любви, — отозвалась Виола.
Уилл обернулся.
— Спасибо, Боб, ты только что подбросил в топку хворост для новой пьесы.
— Синьора, — Роберт надел рубашку и подошел к Виоле. — Меня давно сразил ваш острый ум. Сжальтесь же, доверьте мне ваше сердце.
— Уж лучше в монастырь.
— Нет, ясноглазая. Из такого блистательного дурака, как я, вышел бы самый благоразумный муж на свете. И знаешь, почему? Только тот супруг глуп, который считает себя безупречным.
— Это отчего же?
— Оттого, что супруге всегда виднее, в чем он грешен.
— Неужели ты не веришь в безупречность, Боб?
— Я не верю в безупречность мужей.
Она подумала о Ричарде. Вот кто безупречен. Женившись, он будет великодушен и снисходителен ко всем изъянам своей супруги. Таким он был с ними, когда терпеливо сносил их лень и нерадивость. Вдруг раздался гром. Не с неба, это был барабан. Ричард Тарлтон проснулся и будил лагерь. Пора было отправляться в путь.
— Старые мои добрые ланкаширцы!
За столом таверны сидели Уильям и Себастиан Шакспиры, Джеймс Бербедж, Огастин Филипс, Уилл Слай, Томас Поуп, Джордж Брайан и Ричард Коули — актеры труппы «Слуг лорда Стрейнджа». С Уильямом они расстались пять лет назад, когда погиб несчастный дом Хогтонов, и он вынужден был возвратиться в Стратфорд. А встретились вновь в Латоме в 1587 году, где труппа представляла рождественские мистерии. К этому времени дела «Слуг Ее Величества королевы» сильно пошатнулись. Ричарда Тарлтона одолевала болезнь, и он перестал выходить на сцену. Это резко отразилось на престиже и доходах. Настойчивая публика, обожавшая своего любимца, никого вместо него не хотела видеть. Да никто и не смог бы заменить великого актера. Места в зале пустовали, репертуар разваливался, и часть актеров перешла в труппу «Слуг графа Сассекса».
