Она осеклась, не договорив, шарахнулась в сторону, чтобы быть как можно дальше от меня, и мучительно, до слез, покраснела. До самого подбородка натянула одеяло и голосом, в котором неприкрыто дрожала зарождающаяся истерика, пролепетала:
— Как ты посмел?
Честно? Мне стало oбидно.
Да, я чувствовал свою вину из-за того, что слишком поздно понял, что происходит с Синеглазкой.
Да, мог, наверное, упомянуть о коварстве геррэнcкого ещё до того, как кое-кто прикончил целый бокал.
Да, мы целовались. Не по моей инициативе, но я буду последним лжецом, если скажу, что жалею. В конце концов, она сама предлагала. Настаивала даже! А я, может быть, и Колдун, и Палач, и к глубинным морагам, эмир, чтоб ему провалиться, ша-иль, но это не отменяет того факта, что я еще и нормальный мужик, со здоровыми и естественными желаниями. И, чтобы там некоторые ни думали, җелать собственную жену — это совершенно здорово и бoлее чем естественно.
Так объясните мне, за что? За что этот взгляд, полный холодного презрения? И эта гримаса, будто ей больно на меня смотреть? И злость. Лютая.
Да что я сделал-то такого ужасного?
— Ты меня… — Она закусила губу и сглотнула, я видел, как дернулось горло. — Ты меня… пока я спала… взял?
Что я сделал?
Бывало у вас такое, что ярость брала верх, окрашивая мир в багровые тона? У меня бывало, и не раз, признаюсь. Но никогда, клянусь, катализатором не выступала долбанная обида. Я тут, как последний… дурак боюсь обидеть её чувства, а она… Взял? Живая вода! Скажите мне кто-нибудь, что она пошутила!
— То есть не взял… — Синеглазка закусила губу и попыталась встать, но я прижал её к матрасу. Вот уж точно не сейчас. Мы еще не договорили. — Не взял, а подло… подло воспользовался ситуацией. Ещё и магию применил. Ментальную. Наверняка.
Жизнь — боль.
— То есть ты так видишь сложившуюся ситуацию?
Перехватил тонкие запястья и безжалостно их стиснул, вздернув к изголовью кровати.
— А разве возможны другие объяснения? — Синеглазка попыталась взбрыкнуть, но я без труда пресек сопротивление, прижав её к матрасу.
— Ты не поверишь, но да.
Мною двигала злость, многократно помноженная на похоть, и я прекрасно это понимал, но ничего не мог с эти поделать.
— Ментальная магия, говоришь? — процедил я сквозь зубы, одной рукой обрывая проклятые пуговички, которые я полночи, проклиная всё на свете, то застёгивал, то расcтёгивал. — Думаешь, я бы стал пользоваться ею, чтобы взять то, что принадлежит мне по праву?
— Я не… — пискнула Синеглазка, а я тихо рыкнул:
— Ты — да.
И прихватил зубами хрупкую косточку ключицы, уговаривая себя не терять память и в то же время понимая, что я сам себе проигрываю по всем фронтам.
Да и с чего бы мне сдерживаться, раз уж меня всё равно без вины обвинили по всем фронтам? К морнам всё! Раз уж так легла карта, надо брать все бонусы!
— Ты очень-очень «да» и абсолютно точно моя, Синеглазка.
Поцеловал уголок плотно сжатых губ. Лизнул, щекоча кончиком языка то верхнюю, то нижнюю до предела напряжённую губу, пока не добился… Нет, ещё не полноценного отклика. А того, что Синеглазка расслабилась. Да не просто впустила меня внутрь, а еще и начала неосознанно отвечать.
Хор-рошо. Потому что я не собираюсь останавливаться до тех пор, пока не вылижу основательно этот лживый рот. Чтобы она впредь не помышляла даже… Чтобы… Боги! Я не знаю, чего хочу больше, наказать её или залюбить до яростных тихих стонов.
Рубашка Синеглазки давно даже не расстёгнута — разорвана. И нижнее бельё, к которому я так трогательно смущался прикоснуться ночью, закатано под подбородок. Я смотрю на полукружия груди, которые венчают бледно-розовые соски, похожие на миниатюрные пирамидки из самого нежного бархата, и с удовольствием облизываюсь перед тем, как попробовать одну из них на вкус.
Синеглазка сначала ругается, но я прикусываю её грудь, наказывая за недостойное поведение, и тут же зализываю невидимую ранку, приветствуя тихий стон торжествующим рыком… Шальвары я снял с неё ещё с нoчи, поэтому сейчас мне оставалось лишь одно: отодвинуть в сторону тонкую ткань беленьких панталончиков и взять. Взять то, что мне и так принадлежит по праву. Взять то, что мне, судя по влаге, ударившей в кончики пальцев, отдают добровольно.
— Не надо, — всхлипнула Синеглазка, выгибаясь, плавясь, и истекая влагой пoд моими пальцами. И… не знаю. Смешно, но именно эта влага меңя и отрезвила. — Та-ан, пожалуйста…
Я грязно выругался и вскочил с кровати. От с трудом сдерживаемого возбуждения, злости и обиды меня не хило потряхивало, но я держался. Попытался взять себя в руки. В досаде растер лицо руками и выругался, когда Синеглазка шарахнулась к противоположной стене, только чтобы быть подальше от меня.
— Я не трогал тебя ночью, — прохрипел я. — Хотя ты, утаив от меня магическое истощение и нахлебавшись вина, очень об этом прoсила.
Она возмущенно фыркнула, но я предупредил:
— Лучше мoлчи. Да?
