Матери расчесывают волосы дочкам. Женщина кормит ребенка грудью, прикрывшись косынкой.
И Люська проснулась. Она просыпается так: сначала начинают вздрагивать ресницы, потом приоткрываются глаза, они медленные, томные, они еще видят сон, наконец совсем открываются, яркие, чистые-чистые.
Люська проснулась, и видно, что она все забыла: где она и что с ней. Сидит и смотрит то налево, то направо, то вверх на небо.
Их новые платьица, которые мать шила и гладила с таким старанием, стали мятыми и грязными, все оборки и бантики, как тряпочки. Какая досада! Еще вчера они были такие приличные!
О, новость, вот это новость, это событие! Знаете, кто ночью ушел с военным? Та большая девочка, что все ссорилась со своей матерью. Теперь понятно, почему она выходила из себя и ломала руки: ее увозили, а она хотела остаться там, где ее любимый. И оттого говорила дерзости.
– Как же она все-таки согласилась эвакуироваться?
– Она, может быть, его потеряла. Не знала, где он.
– Его, может быть, не было в Ленинграде.
– А мать ее заставила ехать.
Это девочки рассуждают, сверстницы Вали и Светланы. Собравшись стайкой, рассуждают, обсуждают, сочиняют.
– Они уехали, а он пришел к ним на квартиру.
– А ему сказали, что они уехали.
– И он пошел на вокзал. Вдруг, думает, она еще тут!
– Пришел, а она тут!
– И похитил!
– Какое же похищение, когда она сама к нему выбежала.
– Конечно похищение, потому что потихоньку.
– А мать спала. С вечера, говорит, не могла заснуть, а тут как раз заснула.
– И брат спал?
– А кто его знает.
– Не спал он. Я видела.
– Говорит – спал.
– Вон та тетенька видела, как они уходили. Она ребеночка кормила. Видела и ничего не сказала.
– Кто ж бы сказал. Ты бы сказала?
– Ни за что!
– Никто бы не сказал, – говорит Светлана. – Это надо не знаю кем быть, чтобы сказать.
Мать беглянки плачет. Женщины ее утешают:
– Может, вернется! Одумается и прибежит!
– Да, как же, прибежит она, – плачет мать.
– Заявить можно, – говорит одна женщина. – Его за такие поступки, будьте покойны, не похвалят.
– Куда я заявлю, – плачет мать беглянки, – когда я даже фамилии не знаю, только знаю, что Костя.
Другие женщины говорят – как же она без паспорта, паспорт остался у матери.
А девочки говорят:
– Она красивая.
– Что ты, красивая! Совершенно она не красивая!
– Просто самая обыкновенная.
Спорят, но ясно и спорящим и молчащим, что эта беглянка, эта грубиянка – существо особенное: ведь во всей огромной очереди только за ней, какая б она ни была наружностью, пришел ее любимый, и она выбежала к нему, протянув руки.
– У нее глаза голубые-голубые.
– Что ты, голубые! Карие у нее глаза.
– Ничего подобного. Не то серые, не то зеленые, не разберешь какие.
– Ты видел или нет? – пристает мать беглянки к своему сыну-калеке. – Ты спал или нет?
Калека молчит-молчит, потом обрывает:
– Да перестань! Тошно!
И ужасно становится похож на свою сестру.
– Пусть хоть у кого-нибудь в семье будет настоящая жизнь, – говорит он.
– Хорошо как жизнь, а как смерть? – плачет мать.
– Тоже ничего, – говорит калека. – Настоящая смерть на войне – тоже неплохо.
Он трудно поднимается, собирает свои костыли, идет. Он, когда был маленький, баловался на улице и попал под трамвай. Лопатки у него торчат под рубашкой, и нестриженые волосы лежат косичками на худой шее.
Женщины говорят:
– Без паспорта, без карточек, в чем была, – с ума сойти!
А девочки говорят:
– Как она ломала руки. Какая она была несчастная.
– Какая она сегодня счастливая!
– Ты рада? – спрашивает Светлана.
– Да! – отвечает Валя.
– Хорошо, правда?
– Хорошо!
Они быстро, по секрету от всех, пожимают друг другу руки.
В военную темную ночь, и такая история. Что за праздник нечаянный у девочек возле Московского вокзала!
И все как ветром сдунуто враз. Ничего этого нет.
– Светла-наааа! До свида-ньяааа!
Не видно Светланы, только слабенький голосишко звенит в ответ: «До свида-ньяааа!»
Все дальше, слабей звенит голосишко: «…ньяааа!»
Вздев мешки на спину, потоком идет народ.
Как щепочку, уносит Валю в душном потоке. Идем, идем. Не остановиться, не оглянуться. Справа мешок, слева мешок; каменные, ударяют больно. Собственный рюкзак давит Вале на позвонки; гнет шею. Идем, идем. Без конца идем, не видно куда. «Сейчас задохнусь», – думает Валя; но с готовностью идет и без страха: так надо. Так в нашем путешествии полагается. Только крепче держаться за Люськину руку. С другой стороны держит Люську мать, – мы все тут, потеряться не можем…
…В вагоне. Темно от вещей и людей. Валя, Люська, еще чьи-то маленькие дети, двое, на верхней полке. Там же чьи-то узлы. Внизу толчея голов. Мать говорит:
– Сели, слава богу.
До верха полон вагон, но люди входят, входят, вносят, вносят, непонятно, как это все вмещается. Те, кто раньше вошел, говорят:
– Что они делают, дышать же нечем!
Черноглазая бабушка говорит свое:
– Так он и не пришел. Боже мой, так я его больше и не повидала!
На нижней полке напротив лежит на материнской жакетке краснощекий маленький мальчик Василек. Он заболел. Это его мать, оказывается, искала ночью градусник. У него тридцать девять и три.
