Поезд шел полным ходом. На десятки километров позади осталась станция Балезино. Контролер не пришел.
Володя ел, а проводница стояла рядом, суровая, с маленьким беретом над большим лицом, и серьезно смотрела маленькими белесыми глазами без бровей. Спросила:
– Мать есть?
– Есть.
– Чего делает?
– В сберкассе работает.
– А отец?
Володя глотнул чаю.
– Отца нет.
– А братья, сестры?
– Сестра.
– Большая?
– Нет. Маленькая.
– А ты кем работал? – Она смотрела на его руки.
– Слесарем.
Проводница кивнула:
– Ничего!
Вошла младшая проводница с пустыми стаканами на подносе.
– Зайчик! – сказала она, просияв своей желтозубой, розоводесной улыбкой. – Зайчик кушает! – и опять залилась мелким смехом, и стаканы запрыгали и зазвенели на подносе.
– Перебьешь! – строго сказала старшая.
Володя, опустив глаза, допивал чай. Он знал этот женский смех без причины и этот отчаянный блестящий женский взгляд. То же было у его матери.
– Ложись-ка, – сказала ему старшая проводница. – Отдохни маленько.
И указала на верхнюю полку, где был постлан полосатый тюфяк и лежала подушка.
Сняв ватник и валенки, Володя залез наверх. Там было очень тепло, но он с удовольствием натянул на себя толстое колючее одеяло. Пускаясь в путь, он не рассчитывал ни на какие удобства, и теперь охотно и благодарно пользовался всем хорошим, что подворачивалось. «Эх, а контролер-то меня забыл! – подумал он. – Пока вспомнит, я посплю!» Он сладко вытянулся в предвкушении отдыха.
Внизу проводницы мыли стаканы. Потом достали вязанье и сели рядышком на нижней полке. Лампочка светила тускло. Вагон мотало. Привычные, они вязали кружево, ловко работая крючками. Только младшей мешали приступы смеха, накатывавшего на нее.
– Давай-ка запевай лучше, – сказала старшая. – Ну совершенно ты себя в руках не хочешь держать, Капитолина.
Младшая тихо запела. Старшая вторила.
– «Мыла Марусенька белые ноги», – пела младшая прерывисто, будто задыхалась. А старшая гудела негромко:
– «Мыла, белила, сама говорила».
Мимо купе прошел, кидая двери, офицер, блеснули на его груди сплошные ордена. Младшая проводница встала и заглянула на верхнюю полку.
– Спит? – спросила старшая.
– Спит, – ответила младшая, блаженно сияя зубами и деснами. – Спит заинька хорошенький.
И старшая поднялась, чтобы бросить сурово-заботливый взгляд на мальчика, спящего под этим движущимся странническим кровом. Он лежал, прижавшись щекой к подушке в казенной клейменой наволочке, в его черных ресницах был покой, и ровно поднимались юношеские ключицы. И, словно карауля этого, неизвестно чьего мальчика, стояли внизу женщины, вязали кружево и пели.
– «Плыли к Марусеньке серые гуси, – шевеля крючками, пели они чуть слышно под стук колес, – серые гуси, лазоревы уши…»
Перед отъездом из Ленинграда, летом сорок первого года, Володя с матерью ходил к отцу.
– Надо попрощаться, – сказала мать, – кто знает, может не суждено больше увидеться.
Два раза они его не заставали дома, он был в госпитале. Во второй раз их встретила жена отца: женщина, которую мать в своих рассказах называла
Стесняясь рассматривать, он взглядывал на эту женщину и сейчас же отводил глаза, но ничто не укрылось от его неприязненной зоркости. Она была некрасива! Как странно, что отец покинул маму ради этой раскосой, с острыми скулами, в обыкновенном – обыкновенней не бывает – сером платье, с длинными худыми руками! «Ее даже не сравнить с мамой», – думал Володя горделиво-горько. И одевается мама в десять раз красивей. Всегда на ней какая-нибудь нарядная косыночка, или кружевной воротничок, или бант, платья пестрые, яркие. Особенно в тот день она была хорошенькая, завитая и приодетая, с глазами блестящими от волнения и страха.
Да, мама боялась этой женщины. Робела перед ней. Так робела, что путалась в словах, запиналась, Володе стыдно было. А мачеха стояла, глядя узкими глазами то на нее, то на Володю, и говорила тихим голосом. Она сказала, чтобы они пришли вечером, отец будет дома. Конечно, надо попрощаться, сказала она и посмотрела на Володю задумчивым долгим взглядом. У нее большая просьба. Она не говорила Олегу, что у него есть брат, Олег не знает. Она хотела бы, чтобы Олег услышал это от нее самой… в свое время. Если Олег, когда они вечером придут, еще не будет спать… Чтобы он как-нибудь случайно… Она просит и Володю, он уже большой мальчик…
– Нет-нет, Володя не проговорится, будьте покойны! – торопливо и испуганно сказала мать, как будто это желание мачехи, о котором давным-давно было известно и которое почему-то исполняли беспрекословно, не было желанием глупым, низким и глубоко возмутительным.
