У Ромки такой характер, что ему непременно надо к кому-нибудь привязаться. После смерти Зины он привязался к Володе. Разница в возрасте не мешала дружбе. Лицо у Ромки – маленькое, с мелкими чертами – было более детское, чем у Володи, рост меньше Володиного.
Приподнявшись в постели, подперев голову маленьким кулаком, Ромка перечислял:
– Убитые. Раненые. Блокада. Пропавшие без вести. Лагеря смерти. Прибавь – которых в Германию поугоняли. Подытожь.
– Ну.
– Страшное дело сколько народу, а?
– Ну.
– Как считаешь: какие это все будет иметь практические последствия?
– Как какие последствия?
– Для стран. Для людей.
– Гитлер капут, фашизм капут, тебе мало?
– Фашизм капут?
– Безусловно, капут.
Ромка думал и говорил:
– Мне мало.
– Ну, знаешь!.. Ты вдумайся, что такое фашизм, тогда говори – мало тебе или, может быть, хватит.
Ромка молчал. Володя говорил:
– Ну, а то, что мы будем строить коммунизм?!
– Коммунизм мы и до войны строили. Я что спросил, как по-твоему: этой войной люди полностью заплатили за то, чтоб войны никогда больше не было?
– Спи давай, бригадир, – говорили с соседней койки. – Завтра в клубе прочитаешь лекцию.
– Или еще не всё люди заплатили? – спрашивал Ромка шепотом. – Еще придется платить? А?..
И Володя, подумав, отвечал:
– Я не знаю.
От отца пришло наконец письмо. Оно было адресовано не матери, которая ему писала и разыскивала его, а Володе на завод. Отец одобрял самостоятельный путь, выбранный Володей (мать ему сообщила); он сам рано стал самостоятельным. Он выражал пожелание, чтобы на этом самостоятельном пути Володя не забывал о необходимости дальнейшей учебы. О себе писал, что работает в том же госпитале. Как здоровье, жива ли его семья – ни слова. Он считал, что никого это не касается и сообщать незачем. Ну что ж, он и прав, пожалуй.
У матери родилась девочка.
Капитан перестал появляться раньше, чем это случилось. К нему приехала жена. Она ходила на квартиру к матери и жаловалась квартирной хозяйке и соседям, и плакала, и все ополчились на мать, разрушительницу семьи. Латышки не выдержали беспокойств, нашли себе где-то другое жилье. У квартирной хозяйки муж был на фронте, и она говорила – испорченные женщины пользуются войной, им хорошо, когда мужья разлучены с женами, им выгодна война, этим женщинам, ради их разврата льется кровь человеческая.
Она же и Володе все рассказала, хозяйка. Он поспешил уйти от ее рассказов, но он не мог защитить мать. Почем он знал, какими словами защищают в таких случаях? И как защищать, когда он тоже осудил ее в своем сердце – гораздо суровей осудил, чем эти простые женщины.
Мать толклась по комнате растерянная, потерянная, но силилась показать, что ничего особенного не произошло.
– Видишь, Володичка, – сказала она небрежно даже, – какие у меня новости?
– Как зовут? – спросил Володя.
Ведь делать-то нечего, осуждай, не осуждай – ничего уж не поделаешь, надо это принимать и с этим жить.
– Томочка, Тамара. Хорошенькое имя, правда?
– Хорошенькое.
Он не понимал. Можно любить нежную красивую Аленку. Нельзя любить плешивого капитана с отекшими щеками. Мысль, что мать любила плешивого капитана и родился ребенок, – эта мысль возмущала юное, здоровое, благоговейное понятие Володи о любви, о красоте любви. (То, с чем приходится иной раз сталкиваться в общежитии, – не в счет, мало ли что.) Опущенные ресницы, поцелуи, ночные мечтания – это для молодости, для прекрасной свежести тела и души. В более зрелых годах пусть будет между людьми уважение, приязнь, товарищество… пожалуйста! Но не любовь.
Понадобилось сходить в аптеку, ему было стыдно выйти из дому. Эта улица, где все друг о друге всё знают! Мрачный, шел он, сверкая черными глазами.
Вернулся – в кухне была хозяйка, она сказала как могла громче:
– Вот ты на оборону работаешь, а она о тебе думала? Она об ухажерах думала.
– Будет вам, – сказал Володя.
Мать стояла на коленях возле кровати и плакала.
– Я перед всеми виновата! – плакала она. – Перед тобой виновата, перед ней виновата.
Она о девочке своей говорила. Девочка лежала на кровати, развернутая, и вытягивала вверх крохотные кривые дрожащие ножки.
– Володичка, – в голос зарыдала мать, – ты на папу сердишься, Володичка, если бы ты знал, как я перед ним виновата!
